Соль пришла первой.
Мягкая, совсем не похожая на резкую гарь храма, что пахла пеплом чужих жизней. Соль пахла морем и пропитала все вокруг: воздух, кожу, меха, на которых лежал Марак. Следом пришел запах вареной с травами рыбы, дыма с горьковатой примесью водорослей. Где-то далеко, за стенами палатки, мерно шумело море — тяжелый и непрерывный звук, будто сама земля дышала во сне.
Марак открыл глаза.
Потолок из сшитых шкур — швы кривые, но прочные, чувствовалась чья-то умелая рука. Стены увешаны гирляндами из ракушек и крупных рыбьих позвонков, глухо перестукивающихся от сквозняка, как робкие колокольчики. У дальней стены горел небольшой очаг, отбрасывая рыжие блики на мех.
Он попытался сесть, но руки не послушались. Обмотанные бинтами до локтей, они ныли тупой болью, будто кто-то набил их горячим песком. Ноги тоже не чувствовались как следует. Во рту стоял металлический привкус крови или лекарства, а может, и того и другого вместе.
— Лежи.
Голос прозвучал справа, спокойный, без интонации, как приказ, произнесенный столько раз, что перестал быть приказом и стал просто фактом.
Марак повернул голову.
Рядом сидел орк, старый, но не дряхлый. Кожа серая, не зеленая, как у всех орков, которых Марак знал прежде, а выцветшая, как старое бревно на берегу. Волосы белесые, глаза цвета темные, словно грозовое небо. На поясе висел нож, большой и хорошо заметный — он явно был выставлен напоказ не случайно.
Старик перетирал что-то в каменной ступке, неспешно и размеренно, не глядя на Марака.
— Где я? — хриплый голос вырвался с трудом: видимо, голосовые связки обессилели от голода и бессонных ночей в снегу.
— Среди воргаров, — старик продолжал работать, не поднимая глаз.
Слово незнакомое. Марак никогда не слышал его прежде, ни в храме, ни в поселениях, ни в походах.
Он снова попытался подняться, на этот раз медленнее и осторожнее. Но когда он попробовал опереться, руки подломились, и Марак снова упал на ложе, тяжело дыша.
— Обморожение, — старик наконец встал, взял деревянную чашу и протянул Мараку. Жидкость внутри была мутной и пахла горечью. — Встанешь сейчас, потеряешь пальцы. Пей.
Марак взял чашу дрожащими руками и выпил одним долгим глотком. Вкус был отвратительным, хуже любого лекарства из храма, но по телу тут же разлилось тепло, прогоняя холод, засевший глубоко в костях.
Старик забрал чашу и молча убрал её в сторону.
— Что со мной будет?
— Капитан решит.
— Когда?
— Когда выздоровеешь. Или умрешь.
Старик начал собирать травы в кожаный мешок, деловито и без лишних движений. Затем взвалил его на плечо и направился к выходу. У порога он остановился и не оборачиваясь сказал:
— Мое имя Торгал. Не вставай и не беги: снаружи охрана.
Он вышел.
Марак остался один. Меха под спиной, миска с водой у изголовья, кусок хлеба на деревянной дощечке и ничего больше. Даже плаща не было. Статус ясен без слов — не гость, а пленник. Он лежал и слушал далекий шум моря.
Вечером принесли еду. Молодая воргарка со светлыми волосами, заплетенными в длинную косу, молча поставила миску и быстро ушла, не глядя на него.
Вареная рыба, каша с водорослями — странная на вкус, чуть горьковатая, но сытная и плотная. Хлеб жесткий, соленый, совсем не похожий на храмовый.
Марак ел медленно и осторожно: пальцы болели при каждом движении, кожа потрескалась и кровоточила под бинтами. Когда миска опустела, он попробовал встать. Ноги держали — с трудом, дрожа под весом тела, но все же держали. Добрался до стенки палатки и тяжело дыша прислонился к шесту, поддерживающему шкуры.
«Слабый.»
В храме за такое били. Рошик не прощал слабости, ни телесной, ни той, что живет внутри и которую скрыть сложнее.
Марак сжал кулаки. Почувствовав вспышку боли, он медленно разжал пальцы.
«Больше не монах.»
Снаружи стемнело. Голоса воргаров у костра звучали спокойно и ровно, кто-то запел низким голосом — мелодия грустная и тягучая, как прибой. Марак не понимал слов, но настрой уловил и, вскоре, уснул под эту песню.
* * *
Третий день у воргаров.
Торгал явился на рассвете. Размотал бинты, внимательно осмотрел кожу, пощупал пальцы и одобрительно кивнул головой.
— Быстро выздоравливаешь. Сильное тело.
Марак следил за уверенными привычными движениями, которыми старик наматывал свежие бинты.
— Паагрио учит убивать тело ради силы. Мы научились его беречь, потому что без тела нет силы, а сломанный инструмент не служит.
— Как беречь?
— Опыт. Сотни лет в море. Море не прощает ошибок, ни больших, ни малых. Слабое тело умирает быстро — мы научились слышать его прежде, чем оно начинает кричать.
Торгал взвалил мешок на плечо и направился к выходу. Как и вчера, он на мгновение остановился у порога.
— Ты отрекся от Паагрио. Поэтому жив.
Слова оседали медленно, как пыль после обвала. Воргары живут без Паагрио сотни лет, и это означает, что бог — не единственная опора, что можно быть сильным и без него. Но как жить без веры, без цели, без ориентира? Ответа не было.
К полудню в палатку вошел охранник. Марак видел его прежде: именно этот орк нашел его в снегу. Крупный, широкоплечий, со старым шрамом на шее. Орк махнул рукой к выходу.
— Если хочешь справить нужду, я провожу. Зови меня Грок, — он не стал ждать ответа и зашагал вперед.
Марак поднялся — сегодня ноги держали лучше, чем вчера. Он откинул полог и замер.
Палатки стояли полукругом среди руин — древних каменных стен, истертых временем, с провалившимися внутрь крышами. В центре горел костер, вокруг которого сидели воргары: точили оружие, чинили сети, разговаривали. Двое детей, не старше пяти лет, носились между палатками, что-то кричали друг другу и смеялись.
Марак не пошел дальше, просто стоял и смотрел.
В храме детей не было. Одиннадцатилетних мальчишек забирали из поселений и растили в казармах. Отдельно от семей, отдельно от воинов, отдельно от жизни. Система была строгой: сначала детство, потом служение. А здесь старик строгал древко копья, и рядом у его ног сидел малыш, внимательно наблюдая, как из куска дерева рождается оружие. Никто не гнал его прочь, никто не говорил, что это не для детских глаз.
Семья, а не армия.
У костра сидела женщина и чинила рыболовную сеть. Рядом другая точила кремневые наконечники стрел, а лук, лежавший у её ног, казался её продолжением — украшенный теми же раковинами, что и волосы. Здесь женщины владели оружием как равные.
Марак почувствовал, как что-то внутри него медленно и тяжело сдвигается, словно вековой снег, готовый сойти лавиной с горы. В храме женщин не было. Паагрио был богом мужской силы, огня и войны. Женщины рожали воинов, растили и передавали храму — на этом их роль заканчивалась. Так было заведено, так было правильно, так было всегда, и Марак никогда не задавал вопросов.
Один из воргаров обернулся, и Марак увидел лук за его спиной. Крепкий и изогнутый, он висел открыто, как меч — оружие чести, которое носят с гордостью. Марак зажмурился и снова открыл глаза. Лук по-прежнему был за плечами воина.
Девять лет его учили, что это оружие позора, оружие слабых и трусов, тех, кто боится смотреть врагу в глаза, а этот орк носит его без стыда, и никто не смотрит на него с презрением. Внутри Марака тихо надломилось что-то важное — как высокое дерево, подрубленное у основания и медленно падающее на землю. Девять лет он верил в незыблемые устои, и теперь его вера рухнула в одночасье.
На краю лагеря стоял деревянный столб, высотой с три его роста. По нему извивались резные волны и спирали, рыбы с раскрытыми ртами, а наверху — птица или морская тварь с распростертыми крыльями. В каждой линии ощущалась забота и сила рук, что сотворили его. Он словно отмечал территорию: здесь живем мы, и это место — наше.
Марак смотрел на столб и не чувствовал страха. Вечный Огонь Паагрио жег изнутри, требовал и заставлял чувствовать вину за каждую неправильную мысль, каждое сомнение. Этот столб не требовал ничего: он просто стоял, заметный из любой точки лагеря, единственный ориентир среди разбросанных палаток.
— Хватит, — Грок толкнул его в плечо. — Справляй нужду и возвращайся.
Марак кивнул и пошел за палатки. Воргары смотрели ему вслед молча, без явной враждебности, но и без тепла: чужак, материковый, монах Паагрио.
Когда Марак вернулся, Грок отвел его в палатку, и весь остаток дня он сидел, обдумывая увиденное. Дети растут среди воинов и учатся у них. Женщины владеют оружием наравне с мужчинами. Воргары носят луки открыто, без стыда. Они просто живут — сотни лет без бога — и все равно выжили, стали сильными.
«Значит… можно. Значит… путь есть.»
* * *
Четвертый день у воргаров.
Марак проснулся от пения.
У столба в центре лагеря собрался круг воргаров — двадцать, а может, и больше человек, мужчины, женщины, дети постарше. Перед ними стоял старик с седой бородой, в которую вплетены ракушки и рыбьи позвонки. Он поднял руки к низким серым облакам и запел хрипло и низко:
Тысячу лет назад мы ушли...
Все подхватили — голоса слились в единый гул, не хор, а плотный, вибрирующий поток:
Паагрио жег — мы выбрали море...
Огонь ломал — волны учат гнуться...
Мы ушедшие. Море — наш дом.
Пропев эти слова трижды, медленно и торжественно, они умолкли. Ни торжественных речей, ни ритуалов — только легкое напоминание о том, кто они. И каждый вернулся к своим делам, будто ничего не произошло.
Марак стоял у входа в палатку и не двигался.
Они отказались от огня Паагрио и выбрали море. Не бог спас их, не чудо спасло их от его воли — они сами ушли, выбрав свободу, когда все вокруг требовали подчинения. Сотни лет назад. А он, Марак, — лишь вчера.
«Я не первый.»
Впервые после бегства из храма пустота внутри отступила. На смену ей пришла не радость или надежда — уверенность, непоколебимая, словно скала. Кто-то уже прошел этот путь и выжил. Живет. Дышит воздухом, пахнущим морем, и каждое утро поет о своем выборе.
Значит, он тоже сможет.
Когда в полдень пришел Грок, Марак все еще размышлял о песне воргаров.
— Капитан зовет.
Они шли через лагерь, мимо костров и тесных палаток, мимо воргаров, занятых работой. Взгляды сопровождали Марака, тяжелые и липкие. Кто-то сплюнул в его сторону. Был знак презрения или просто суеверный жест — неясно.
Молодой воргар шагнул вперед, перекрывая дорогу. Широкоплечий, с жёстким лицом, украшенным шрамом. Грок поднял руку.
— Скельд. Не сейчас.
Тот смотрел на Марака с нескрываемой ненавистью.
— Монах.
Марак промолчал.
— Сколько деревень сжег? — его тихий и ровный голос был страшнее крика.
— Я больше не монах.
— Слова дешево стоят, — Скельд сделал шаг ближе и замахнулся прямо в лицо.
Боевой инстинкт сработал раньше мысли: Марак уклонился влево, блокировал удар предплечьем — и удар соскользнул. Скельд замахнулся снова, теперь в грудь. Марак заблокировал и этот удар, но снова не ответил. Это разозлило Скельда сильнее сопротивления — и он снова ринулся в атаку.
— Довольно!
На сцепившихся мужчин обрушился резкий женский голос. Оба замерли.
Из большой палатки вышла женщина.
Первое, что понял Марак: она женщина. Второе — что она капитан и командует мужчинами. По законам храма это было немыслимо, но здесь это было фактом, таким же неоспоримым, как солнце, встающее по утрам.
Женщина направлялась к ним, и в каждом её шаге чувствовалась уверенность и сила.
Серая кожа с синеватым оттенком — как у всех воргаров. Белесые волосы, заплетенные в толстую косу, были украшены ракушками и металлическими кольцами. Когда она повернула голову, в ушах звякнули многочисленные серьги.
Ее тело хранило следы прожитой жизни: паутина тонких шрамов покрывала шею, а толстый рубец, тянущийся от брови до щеки, пересекал левый глаз и выделялся на коже.
Левое плечо защищал массивный наплечник с исцарапанными и помятыми пластинами, а кожаный доспех, усиленный заклепками, плотно облегал грудь.
Пока она подходила, её глаза цвета грозового неба внимательно изучали Марака. Она заговорила, и между губ блеснули острые нижние клыки.
— Скельд.
Она встала между ними и некоторое время смотрела на молодого воргара. В её взгляде не было злости, и в то же время он оставался твердым и непреклонным.
— Я понимаю тебя. Но он — мой пленник, а не твоя добыча.
Скельд тяжело дышал, сжимая кулаки.
— Монахи убили...
— Я знаю, но это не дает тебе права. Отойди.
Скельд молча смотрел на нее, потом медленно перевел взгляд на Марака. В его глазах горело обещание: «Мы еще встретимся». Он развернулся и ушел, не проронив ни слова.
Женщина снова повернулась к Мараку.
— Иди за мной.
Она направилась к большой палатке, и Марак следовал за ней, ощущая на спине тяжелые взгляды воргаров.
Женщина откинула полог и вошла внутрь, затем обернулась и жестом пригласила его войти. Марак шагнул в палатку, ощущая тревогу, сковывающую плечи и спину.
Внутри воздух был теплее, чем снаружи. В центре палатки горел жаркий очаг, рядом со стеной стоял деревянный стол, собранный из обломков досок. На столе, покрытом шкурой, лежала карта. Стены украшало боевое оружие — луки, копья, ножи.
— Мое имя Драган, я управляю этим лагерем.
Она прошла к столу и указала на пол перед собой.
Повинуясь привычке, Марак сел на пол, выпрямил спину и положил руки на колени.
Драган едва заметно усмехнулась уголком рта.
— В храме огня отличная дисциплина.
Она медленно обошла его, внимательно разглядывая, словно прикидывая, как с ним поступить. Марак сидел неподвижно, не поворачивая головы.
— Марак, — она остановилась перед ним.
— Да.
— Откуда ты?
— Храм Паагрио.
— Монах.
Это было не вопросом, а утверждением.
— Был.
Драган вернулась к столу, налила воды из кувшина и сделала быстрый глоток.
— Почему бежал?
Марак говорил коротко и без украшений: о Сером Ручье, о мертвом младенце в его руках, о Костяном Копье, убившем его семью, о приказе вырезать деревню и об отказе, за которым последовал побег.
Драган слушала, не выказывая ни одобрения, ни осуждения. Когда Марак замолчал, она мягко опустила чашу на стол.
— Костяное Копье убило твой клан.
— Да.
— Ты мог отомстить им, вырезать их деревню.
— Мог.
— Но не стал. — Она подошла к карте и полностью развернула ее. — Почему?
Марак поднял глаза на Драган.
— Дети не виноваты.
Драган коротко кивнула, словно удовлетворившись ответом, и указала пальцем на точку на карте.
— Смотри.
Марак поднялся и подошел к карте, на которой углем и красным были отмечены побережье, равнины и горы, а среди них — непонятные знаки.
Она ткнула пальцем в одну из точек.
— Мы здесь. Пять лет назад шторм выбросил нас на эти берега. Шторм Забвения бушевал три дня, разбивая корабли о скалы и забирая наших воинов.
Отвернувшись от карты, Драган посмотрела куда-то мимо него.
— Я очнулась на берегу среди тел. Вокруг лежали те, с кем я росла, училась, ходила в море. Сотню похоронили в первую неделю. — Её голос становился тише, словно уходящая буря. — Выжили только те, кто научился быть гибкими. Море не прощает упрямства.
Она налила вторую чашу и протянула Мараку.
— Пей.
Он выпил. В чаше была холодная вода с легким привкусом соли.
Драган оперлась на край стола и продолжила.
— Твой храм, — её палец лег на точку южнее. — Отсюда каждый год приходят монахи : жгут деревни, убивают, грабят. Три года назад они напали на нашу деревню. Убили двадцать три воргара.
Марак напрягся.
Драган провела пальцем по краю чаши медленно и задумчиво.
— Среди них была мать Скельда. И его маленький брат.
Марак опустил взгляд.
— Я не был там.
— Знаю, ты еще молод, — Драган поставила чашу. — Но ты пришел бы через несколько лет, если бы приказали. Я права?
Марак замер на мгновение, и честно ответил:
— Да. Если бы приказали...
— Потому что монах.
— Был монахом.
Драган встала, сняла лук со стены и положила на стол перед Мараком.
— Это оружие воргаров.
Встала рядом и скрестила руки.
— Тысячу лет назад мы отреклись от Паагрио и выбрали свободу и море. — Она тронула тетиву, и та запела под её пальцами. — Паагрио требовал крови на руках: врага нужно убивать в ближнем бою, смотреть в глаза, чувствовать его смерть. Море научило нас убивать на расстоянии.
Драган посмотрела на Марака.
— В вашем храме учат, что лук — оружие трусов.
— Так говорил учитель.
Она печально усмехнулась.
— Глупцы. Убить врага в ближнем бою легко: ярость ведет руку, кровь кипит, тело движется само. Убить на расстоянии труднее, потому что нужна концентрация, холодная голова и твердая рука. Ты должен выбрать момент, а не позволить ярости выбирать за тебя. Монахи бьют кулаками, потому что это просто.
Она говорила и медленно приближалась к Мараку.
— Мы стреляем, потому что это эффективно. Цель воина не в том, чтобы чувствовать смерть врага на руках, а в том, чтобы убить и остаться живым. Это не трусость, а мудрость.
Взяв лук со стола, Драган передала его Мараку.
Он молча разглядывал лук в своих руках. Девять лет его учили, что это оружие позор для воина, а воргары все это время использовали его, выживая тысячу лет без бога и без стыда.
Драган вернулась за стол.
— Ты бежал от Паагрио. Хорошо. Но бежать — не значит прийти. Ты чужак… Как мне быть уверенной, что ты не шпион?
Марак открыл рот и закрыл. Никак. Его слова ничего не стоят.
— Верно. Любой может говорить.
Она встала и прошлась по палатке.
— Три дня мы наблюдали за тобой. Ты не нападал, не пытался бежать — спокойно лежал, покорно принимая лечение. Скельд провоцировал тебя, но ты не ударил в ответ. — Она подошла к стене с оружием и обернулась. — Краг, как всегда, говорит непонятное: мол, ты застрял между огнем и морем. Найдешь путь или утонешь. Обычно он прав, хоть и слова его кажутся странными.
Драган снова подошла к нему и посмотрела в глаза.
— Я приняла решение — ты можешь остаться.
Марак выдохнул, неожиданно для себя заметив, что задерживал дыхание.
— До конца слушай, — она подняла руку. — Ты не будешь ни гостем, ни пленником. Ты станешь одним из нас. Разделишь нашу жизнь, нашу работу, наши опасности. Нападут на лагерь — защищаешь. Собираются на охоту — идешь. Ранен кто-то — помогаешь. Понял?
— Да.
— И еще. Ты пришел от Паагрио, и всю жизнь тебя учили лишь одному: огонь, разрушение, боль через силу. Если хочешь жить среди нас, докажи, что готов учиться другому.
— Как?
— Три испытания. Каждое из них покажет, готов ли ты отпустить старое и принять новое. Первая — охота. Добудешь зверя для лагеря не руками, а луком, как воргар.
Марак вздрогнул.
— Я не умею.
— Научишься.
От её безразличного тона по спине Марака пробежал холодок.
— …Или умрешь. Зверю все равно.
— Второе?
Драган вернулась к столу и провела пальцем вдоль нарисованной линии моря.
— Смирение. Ночь на берегу. Один — без оружия, без еды, без костра. Паагрио кричит приказы, а море шепчет уроки. Чтобы услышать — нужны чуткие уши.
— А третье?
Она усмехнулась.
— Скажу, когда пройдешь первые две. Если пройдешь. Откажешься — уйдешь в снега. Получишь еды на три дня, одежду, нож и направление к ближайшей деревне.
— А если пройду?
Драган задумчиво посмотрела на него.
— Станешь одним из нас. Воргаром не по крови…
Она встала и подошла к окну, затянутому полупрозрачной рыбьей кожей.
— Братом по выбору. Это важнее, потому что кровь — случайность: место рождения и родителей не выбирают. Выбор — судьба. Ты выбираешь, кем быть.
Драган обернулась, её белые клыки блеснули в свете очага.
— Монахом или свободным. Рабом огня или сыном моря.
Мысли вихрем пронеслись в голве Марака.
Позади — храм. Если он вернётся, его ждёт казнь. Впереди — снега, и, скорее всего, там ждёт смерть, холодная и быстрая. Здесь — воргары, единственный шанс. И Рени в памяти: живая, улыбается, говорит: иди, не бойся.
— Я согласен.
Драган качнула головой.
— Ступай, Грок проводит.
Марак поднялся, положил лук на стол и пошел к выходу, но у порога остановился.
— Спасибо.
Она стояла спиной к нему и смотрела на карту, не оборачиваясь.
— Не благодари. Я еще не решила, правильно ли поступаю. Скоро узнаем. Выживешь — значит, правильно. Умрешь — значит зря потратила время.
Ветер гнал снег между палатками. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевый и розовый, совершенно равнодушное к земным заботам и тревогам.
Грок ждал его у входа.
— Ну что?
— Я должен пройти три испытания — тогда смогу остаться.
Скупой на слова воргар кивнул.
— Хорошо. Она дала шанс. Смотри не облажайся.
Он протянул руку — не для рукопожатия, а каким-то своим, воргарским жестом. Марак застыл, не зная, как ответить. Грок опустил руку и усмехнулся, слегка качнув головой.
— Я нашел тебя в снегу и притащил сюда. Думал, сдохнешь по дороге.
Он хлопнул Марака по плечу.
— Не благодари. Умрешь — буду жалеть, что зря тащил.
Бросив на Марака задумчивый взгляд, Грок развернулся и ушел.
Марак смотрел на небо. Одна за другой появлялись звезды — яркие, холодные и далекие. Впервые с побега из храма он почувствовал надежду — слабую, неясную, но согревающую.
Вечер опускался на лагерь. Воргары собирались у костров: кто-то чинил сети, кто-то точил оружие, кто-то просто сидел и разговаривал. Воздух был пропитан ароматами еды, дыма и моря.
Марак подошел к резному столбу в центре лагеря. Волны и рыбы, крылатая фигура наверху с распростертыми крыльями. Ракушки тихо звенели на ветру. Запах был странным — смесь гнили, травы и чего-то незнакомого. Откуда-то справа доносилось тихое бормотание.
Он обернулся.
На краю лагеря, у полуразрушенной хижины из корабельных обломков, поднималась тонкая струйка дыма. Вокруг хижины валялись амулеты, кости, ракушки, непонятные вещи. У входа сидел старик — тощий и согбенный, его лицо покрывали странные пятна и язвы. Он медленно перебирал амулеты один за другим, будто пересчитывая, губы двигались беззвучно.
Марак остановился в нескольких шагах.
Старик поднял голову. Его взгляд был пустым, казалось, он смотрит не на Марака, а сквозь него, видя что-то недоступно чужим взглядам.
— Голоса говорили, — раздался тихий, как шепот ветра в расщелинах скал, голос. — Кто-то придет.
Марак не ответил.
Старик прислушался к чему-то невидимому и склонил голову на бок, как птица, которая слышит звук под землей.
— Застряли. Там, под камнем... слышишь?
Марак прислушался. Ветер свистел между палатками, трещали костры, издалека доносились голоса воргаров.
— Нет. Ничего не слышу.
— Кричат.
Старик медленно повернул голову к горе вдали, где темными провалами зияли входы в старые шахты.
— Ползут наружу. Сквозь разломы.
Он взял другой амулет и поднес к уху.
— Я запечатываю. Но их много. Слишком много.
Старик положил амулет и замер, устремив взгляд в пустоту, словно прислушиваясь. Потом резко повернулся и посмотрел прямо на Марака.
— Ты тоже застрял. Между огнем и морем. Не там, не здесь.
Он медленно поднялся и, не спеша, подошел к хижине, задержавшись на пороге.
— Голоса говорят... найдешь путь.
Старик изчез в своем жилище, и из темноты послышался его ровный, спокойный голос:
— Или утонешь.
Марак стоял, не в силах понять. Кто кричит под землей? Слова шамана звучали загадочно, но было в них что-то тяжелое, как ощущение надвигающейся грозы.
Из-за хижины появился Грок, прерывая тяжелые раздумья Марака.
— Это Краг, шаман. Он странный, но полезный. Если говорит — слушай, хотя слова бывают не сразу понятны. Пошли, нужно накормить тебя, а то на ногах еле стоишь.
Марак кивнул и последний раз посмотрел на хижину. Тонкая струйка дыма все еще поднималась в вечернее небо.
Ночь опустилась на лагерь.
Марак лежал в палатке и не спал, прислушиваясь к окружающим звукам. Снаружи вдалеке пели воргары — слова терялись в темноте, оставляя только мелодию, мерную и глубокую, словно речные волны.
Марак закрыл глаза и увидел Рени — живую, улыбающуюся.
«Иди. Не бойся.»
Он открыл глаза.
Совсем рядом звучал голос Драган: она спокойно и уверенно отдавала распоряжения, как человек, привыкший командовать в бою.
Его ждет охота с луком. В храме лук считали оружием трусов, у воргаров — орудием мудрых. Марак не знал, которая из этих правд настоящая. Но обязательно узнает.
Он повернулся на бок и заглянул в щель между полотнищами. Сквозь нее виднелся столб, фигура наверху распростерла крылья над засыпающим лагерем, словно защищая его обитателей. Ракушки звенели на ветру, тихо и неторопливо, словно время здесь не существовало.
Он наблюдал за крылатой фигурой, вслушивался в пение воргаров и размеренный стук ракушек, пока веки сами не опустились. Впервые за много дней он уснул без кошмаров.
Ему снилось море.
Пятый день у воргаров.
Драган нашла Грока у костра, когда лагерь еще спал. Он сидел один, точил нож медленными движениями, словно это было частью привычного ритуала. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь слабым треском углей и тихим шелестом ветра.
Она подошла без приветствия, спокойно и уверенно, словно разговор с ним был естественным продолжением утра. Грок не обернулся, но в воздухе ощущалась взаимная готовность к встрече.
— Орк из храма, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты занялся им.
Грок поднял глаза от лезвия и помолчал, испытывающе глядя на Драган.
— Он едва держится на ногах.
— Держится достаточно, чтобы отправиться на охоту.
— Мое условие, — сказал Грок, убирая нож в ножны. — Не меньше недели. И я сам решаю, когда он готов идти на зверя. Не ты, не Скельд, не совет. Я учу — я решаю.
Драган кивнула, как будто ждала именно такого ответа.
— Договорились.
Она растворилась в предрассветных сумерках лагеря. Грок допил воду из фляги, не торопясь, встал, стряхнул снег с плаща и отправился будить Марака.
* * *
Снаружи едва забрезжил свет, когда удар ноги в бок поднял Марака с мехов раньше, чем он успел осознать, что спал. Удар был легким, деловитым — так будят тех, кому не положено нежиться.
— Вставай. Время учиться.
Марак поднялся. Тело откликнулось тупой, ноющей болью — вязкой и глубокой, но не острой, как три дня назад. Обморожение постепенно отступало, оставляя после себя зуд и стянутость кожи. Он сжал кулаки и разжал их, проверяя, как слушаются пальцы.
— Сейчас? — голос вышел хриплым.
— Сейчас.
Грок откинул полог, и холодный воздух хлынул внутрь.
— У тебя неделя на обучение. Потом охота, если я решу, что ты готов. Зверь не станет ждать, пока ты выспишься.
Марак выбрался наружу, кутаясь в плащ. Лагерь медленно просыпался: над кострами поднимался дым, воргары выходили из палаток и тянулись, не спеша, словно привыкшие к утреннему холоду. Запах каши смешивался с густым ароматом рыбы. Кто-то точил нож у огня, и скрип клинка по камню раздавался размеренно, как спокойное дыхание.
Грок протянул кусок хлеба и флягу.
— Ешь быстро. Второго завтрака не будет.
Марак ел, разрывая зубами жесткий хлеб, царапающий горло, и запивал его ледяной водой с металлическим привкусом. Утренний холод сжимал живот, тело пробуждалось медленно, с усилием, каждое движение давалось с тяжестью.
Грок стоял рядом, поправляя ремни доспеха и проверяя оружие — быстрые, привычные, без единого лишнего жеста движения.
— Идем, — сказал он, когда Марак доел.
Тренировочная площадка располагалась между двумя полуразрушенными стенами древней постройки. Камни были покрыты мхом и инеем, кладка потрескалась от времени. Стены защищали от ветра, и здесь было почти тихо. Мишени расставили на разном расстоянии: связки сена, обмотанные веревками и насаженные на деревянные колья — ближняя в двадцати шагах, дальняя терялась в утреннем сумраке.
У стены стояла деревянная стойка с разными луками. Грок выбрал один из них, натянул на него тетеву и протянул Мараку без объяснений.
Марак принял лук обеими руками. Гладкая, отполированная древесина мягко сияла в утреннем свете. На рукояти дерево потемнело от пота и времени. Он смотрел на оружие и чувствовал странное отчуждение — словно держал вещь, созданную для чужих рук.
Грок перекинул через его плечо колчан со стрелами и взял в руки свой лук.
— Смотри и запоминай.
Он встал в стойку, расправил плечи и поднял лук перед собой. Второй рукой он укрепил стрелу на тетеве и, прижав её пальцами, медленно отводил локоть назад.
— Следи за спиной, локоть в сторону, тетеву к подбородку.
Замерев с туго натянутым луком, он резко разжал пальцы. Стрела с глухим щелчком устремилась вперед. Мгновение — и она покачивалась в центре дальней мишени.
— Теперь ты. Сперва без стрелы.
Марак поднял лук, тремя пальцами зацепил тетиву и попытался натянуть. Тетива не поддалась. Он приложил больше силы, напрягая мышцы спины, и отводя тетеву к плечу. Пальцы сразу заныли: тетива врезалась в потрескавшуюся и еще чувствительную после обморожения кожу.
— До подбородка, — сказал Грок без насмешки. — Тяни дальше.
Марак натянул сильнее, задействовав всю силу, которую девять лет тренировок вложили в его тело. Тетива дошла до подбородка, мышцы спины горели от непривычного напряжения.
— Держи три вдоха.
Марак держал, считая про себя, пока руки не начали дрожать мелкой предательской дрожью.
— Отпускай.
Он разжал пальцы. Вырвавшись, тетива щелкнула и ударила по внутренней стороне предплечья, наградив его острой, обжигающей болью. Марак зашипел и едва удержал лук в руке.
Грок коротко усмехнулся.
— Забыл предупредить. Локоть держи иначе. — Он взял руку Марака и показал как правильно поставить локоть. — Так тетива проходит мимо.
Марак повторил. На этот раз тетива прошла, не задев кожу.
— Лучше. Теперь стреляй.
Грок показал, как ставить стрелу на тетиву, как держать её — три пальца, указательный сверху, два снизу, крепко, но не сжимая, тетива должна скользить. Марак вложил стрелу, натянул лук, прицелился в ближнюю мишень в двадцати шагах и отпустил.
Стрела ушла вправо и воткнулась в землю в двух шагах от цели.
— Ты дернул руку, — сказал Грок. — Отпускай плавно.
Вторая стрела ушла влево. Третья — выше мишени. Четвертая — ниже. На пятой Марак остановился и разглядел свои пальцы: кожа покраснела, кое-где выступила кровь. Грок посмотрел, нахмурился и достал из мешка кожаные напальчники, потемневшие от времени.
— Надевай.
С защитой стало легче. Марак продолжал стрелял, снова и снова натягивая тетиву, наблюдая, как древки втыкаются в землю рядом с мишенью, но не попадают. Грок сидел на камне у стены и прилаживал к стрелам оперение, изредка поднимая голову, чтобы проверить как идут дела. Он не торопил и не подбадривал — просто сидел рядом, и это молчание было спокойным, без осуждения, совсем не похожим на молчание, которое Марак знал в храме.
После десятка стрел плечи горели так, словно кто-то вбивал в них раскаленные гвозди, и Марак опустил лук, дыша тяжело. Двадцать шагов — смешное расстояние; в храме он с этого расстояния попадал камнем точно в цель. Но лук требовал другого: не силы, а терпения и тонкого контроля, которому монахи не учили.
Грок поднял голову от работы.
— Устал?
— Нет.
Грок чуть прищурился, будто взвешивал его слова, потом кивнул.
— Тогда стреляй.
Марак вложил стрелу в тетиву, натянул — и услышал голос.
«Лук — оружие трусов.»
Драк. Голос учителя в голове, громкий, презрительный, будто тот стоял за спиной и говорил прямо в ухо.
«Достойный воин смотрит врагу в глаза, видит его страх, чувствует, как кости ломаются под кулаками. А ты прячешься за палкой с веревкой, словно жалкий эльф.»
Руки задрожали. Марак сжал лук сильнее, но дрожь не уходила — мышцы подергивались сами по себе, не слушаясь его.
«Ты предал храм, предал Паагрио, бежал, как слабак, — и теперь стреляешь, как презренный трус.»
Стрела соскользнула с тетивы и упала в снег.
Марак стоял с натянутым луком, не в силах отпустить: руки застыли, дыхание сбилось, горло сжалось. Грок встал со своего камня и подошел медленно, словно к раненому зверю, которого не стоит пугать. Он задержал взгляд на лице Марака, изучая его.
— Ты слышишь голоса
В его голосе не было вопроса — он знал.
Марак медленно кивнул, все еще не в силах опустить руки. Грок помог ему отпустить тетеву и забрал лук. Положив оружие на землю, он указал на камень.
— Сядь. Передохни.
Они сели рядом на холодный камень, покрытый инеем, и молчали, вслушиваясь в свист ветра между каменных стен. Грок достал флягу, отпил и протянул Мараку. Марак сделал глоток — ледяная вода обожгла горло. Вдалеке закричала птица: резко, тревожно — и смолкла.
— Я тоже слышал голоса, — сказал наконец Грок, не глядя на Марака. Его невидящий взгляд был устремлен вдаль.
— …Когда только пришел к воргарам.
Марак с удивлением посмотрел на него.
— Ты не воргар?
— Нет. Родился на материке, как и ты.
Грок повертел флягу в руках.
— Мой клан служил Тралгу Кровавому Клыку. Тралг требовал убивать зверя голыми руками, доказывать силу телом, а не оружием — копья и ножи для слабых. Настоящий воин душит добычу, ломает хребет руками, рвет горло зубами.
Он провел ладонью по шраму на шее. Широкий, бледный, тянущийся от уха до ключицы, шрам будто хранил память о боли.
— Так я прожил пятнадцать лет — душил оленей, ломал волкам шеи, гордился. Думал, что лучший. Пока не встретил медведя: огромного, в три моих роста, весом как десять мужчин. Я был молодым идиотом, полным гордости. Решил задушить его голыми руками, доказать, что достоин быть воином Тралга. Первым ударом лапы медведь едва не убил меня, вторым разорвал горло. Я лежал, захлебываясь кровью, и думал, что умру.
Грок на мгновение замолчал.
— В этот момент появился мой брат Грол с копьем и одним ударом пронзил сердце медведя с десяти шагов. Он спас меня. Я лежал, пока брат перевязывал шею, и думал: «Тралг — идиот. Вождь, который требует убивать голыми руками, когда есть копья, — идиот. Он не хочет, чтобы охотники выживали: он хочет, чтобы они умирали красиво. Были гордыми, но мертвыми.»
Он посмотрел на Мараку в глаза.
— Умные используют инструменты: копья, луки, ловушки, все, что работает. Потому что цель не в том, чтобы доказать силу. Цель — выжить и накормить семью.
Грок поднялся и отряхнул снег с плаща.
— Как только рана затянулась, я ушел из клана и спустя время встретил воргаров. Они научили меня стрелять. — Он похлопал ладонью по луку за спиной. — Теперь я убиваю медведей с шестидесяти шагов: быстро и безопасно, без единого лишнего шрама.
Его тяжелая рука сжала плечо Марака.
— Твой учитель мертв для тебя, физически или нет — неважно. Его голос — эхо. Старое, бесполезное эхо.
Грок отпустил плечо и сел.
— Ты можешь слушать эхо прошлого или можешь жить. Выбирай.
Он снова взял в руки древко и перья и принялся за работу, будто только что не сказал ничего важного.
Марак сидел, переваривая слова. Драк мертв. Не телом, а для него, и его мнение теперь ничего не значит.
Он поднялся, взял лук и положил стрелу на тетиву. Голос Драка зашептал снова — уже тише, но все еще настойчиво.
«Трус, слабак, предатель.»
«Заткнись — ты мертв, а я живой. Я выбрал жить.»
Марак медленно выдохнул, прицелился в мишень — и отпустил. Стрела воткнулась в самый край мишени. Не в центр, даже не близко к центру, но попала.
Грок поднял голову, посмотрел на мишень, потом на Марака. Ничего не сказал, только кивнул и опустил голову обратно к работе.
Для Марака этого было достаточно.
К полудню он попадал трижды из десяти выстрелов, к вечеру — пять раз. Он не стал мастером, но прогресс был очевиден. Руки болели так, что пальцы почти не сгибались, спина горела, плечи ныли при каждом движении, шея одеревенела от напряжения.
Грок подошел и забрал лук.
— Хватит на сегодня.
— Я могу продолжать.
— Нет.
Грок снял тетиву и вернул лук на стойку.
— Если перестараешься сейчас — завтра руки не поднимешь. Убери за собой.
Он вернулся к камню, на котором сидел. Собирая оперенные за день стрелы, Грок добавил, не глядя на Марака:
— Пять из десяти — нормально для первого дня. Воргарские дети учатся год, прежде чем достигают такого результата.
Это был не комплимент — просто факт. Но из уст Грока эти простые слова звучали как похвала.
В лагерь они возвращались молча, оставляя за спиной площадку с безмолвными мишенями. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в оранжевые тона; от руин тянулись длинные тени. Марак шел, чувствуя усталость в каждой мышце, но внутри теплилось что-то живое и теплое, похожее на удовлетворение: он попадал в цель из лука — оружия, которое презирал девять лет.
Ночной лагерь затихал.
Марак лежал в палатке на мехах, глядя в темноту. Руки и плечи ныли, острая боль обжигала стертые пальцы при каждом движении. Но это была привычная боль — боль живого тела, занятого делом. Не та боль, что остается после потери.
Марак закрыл глаза и увидел Грока, сидящего на камне, крепящего перо к древку и говорящего о медведе и о брате с копьем. Об оружии. О том, что цель — выжить.
«Заткнись — ты мертв, а я живой. Я выбрал жить.»
Он повторял эти слова, пока не уснул.
* * *
Шестой день у воргаров.
На следующее утро к нему снова пришел Грок.
Они ушли на дальний конец берега, где ветер дул ровнее и не было ни лагерного дыма, ни детских голосов, способных отвлечь. Грок поставил Марака перед мишенью из обломков досок и долго молча смотрел, как тот стреляет.
— Руки, — сказал он наконец. — Бросаешь локоть. Тянешь к себе лук вместо того, чтобы просто отпустить тетиву.
Марак попробовал исправиться. Грок покачал головой, подошел и поправил его сам — одним движением развернул локоть наружу, поставил плечо иначе, и Марак почувствовал, как натяжение распределилось равномернее, и исчезла мелкая дрожь, которую он принимал за усталость.
— Вдох — до половины натяжения. Задержал. Выпустил стрелу — выдох. Не после, вместе.
Грок отошел.
— Снова.
Марак стрелял снова и снова, пока пальцы под кожаной защитой не начали гореть. К полудню Грок остановил его, осмотрел руки, ничего не сказал и достал из поясного мешка небольшой кожаный мешочек, перевязанный шнурком.
— Перед сном мажешь пальцы. Все, не только больные. — Он протянул мешочек Мараку. — Хелла делает — рыбий жир и что-то еще, я не разбираюсь. Пахнет плохо, но кожа восстанавливается быстро.
Марак взял мешочек. Мазь и правда пахла остро и не очень приятно. Он поблагодарил Грока к убрал лекарство за пазуху.
— Продолжаем, — сказал Грок и кивнул на мишень.
На следующий день Грок снова привел его на берег, но поставил мишень иначе: не перед Мараком, а сбоку. Он велел стрелять не стоя на месте, а в движении — три шага вперед, выстрел, еще три шага, выстрел.
Первые попытки были неудачными: стрелы уходили мимо, тело никак не хотело одновременно двигаться и удерживать прицел, ноги сбивали дыхание, дыхание сбивало руки. Грок наблюдал молча, и в этом молчании не было осуждения, только ожидание.
— Ты смотришь на мишень, — сказал он в какой-то момент. — Не смотри. Знай, где она, и стреляй. Глаза врут в движении.
Марак не сразу понял, что это значит, но попробовал — не фокусироваться на мишени, а просто знать, что она там, справа и чуть впереди, и отпустить стрелу, не проверяя. Результат оказался лучше. Не хорошим, но лучше: стрела ударила в край доски вместо того, чтобы улететь в гальку.
К вечеру из десяти выстрелов в движении пять так или иначе попадали в мишень, и Грок одобрительно кивнул, когда они уходили обратно в лагерь.
Мазь и правда помогала: пальцы, разбитые в первый день тренировок до кровавых мозолей, начали затягиваться быстрее, кожа под ними уже не горела при натяжении тетивы, а только тянулась, и это была хорошая боль, рабочая, к которой можно привыкнуть.
Восьмой день у воргаров.
На третий день Грок принес с собой веревку и деревянный чурбак, обмотанный мешковиной. Раскачал его на веревке между двумя вкопанными кольями. Чурбак ходил из стороны в сторону медленно и ровно, и Грок велел Мараку стрелять по нему, не останавливая.
Первый час был изматывающим. Марак стрелял туда, где чурбак находился, — и промахивался, потому что пока стрела летела, цель уходила. Грок объяснил один раз, коротко: стрелять нужно туда, где цель окажется, а не где она есть. Марак долго пытался поймать этот момент — угадать точку встречи, учесть скорость, угол, расстояние. Каждый раз он чуть-чуть не попадал, чуть-чуть не дотягивался до нужного момента.
В какой-то момент он перестал думать. Просто устал: слишком многое нужно было держать в голове. Он отпустил мысли так же, как вчера отпустил взгляд, перестав смотреть на мишень. Просто наблюдал за чурбаком, за ритмом его качания, ощутил этот ритм как нечто живое — как дыхание, как волну, — и когда в следующий раз натянул тетиву, отпустил стрелу не по команде разума, а по какому-то другому, более глубокому сигналу.
Стрела вонзилась в чурбак с глухим деревянным стуком.
Марак опустил лук и смотрел на покачивающуюся стрелу. Потом поднял следующую стрелу, нашел тот же глубокий сигнал — и попал снова. Не каждый раз, даже не через раз, но попадал, и каждое попадание было не случайностью, а чем-то, что он начинал понимать.
Когда солнце начало клониться к горизонту, Грок остановил тренировку. Снял утыканный стрелами чурбак, смотал веревку, и они пошли обратно в лагерь.
У костра их ждал Скельд — сидел с двумя другими воргарами и точил нож, демонстративно проводя лезвием по камню с резким неприятным звуком.
— Эй, монах! Учишься стрелять?
— Да, — спокойно ответил Марак.
— И как успехи? Попадаешь хоть иногда? — Скельд провел ножом по камню снова. — Или все мимо?
— Иногда попадаю.
— Иногда. — Скельд встал и подошел на три шага — ровно на грань, где начинается угроза. — Воргарские дети попадают каждый раз с двадцати шагов. Каждый раз, без исключения. А ты — монах с девятью годами тренировок — иногда.
— Дети учатся с рождения, — сказал Марак. — Я учился три дня.
Скельд остановился, будто взвешивая ответ, и в глазах мелькнуло что-то острое.
— Знаешь, на кого будешь охотиться? — голос стал тихим, почти зловещим. — Ледяной волк. Быстрый, опасный — одним укусом перекусывает позвоночник, как сухую ветку. Промахнешься или не убьешь одним выстрелом, и он разорвет тебя, пока ты вкладываешь вторую стрелу.
Он холодно усмехнулся.
— Я буду смотреть, как ты умираешь, монах, и буду рад каждой секунде. Потому что монахи убили мою семью три года назад: мать и младшего брата. Подожгли наш дом ночью, пока они спали. — Голос стал жестче. — Ты не был там, я знаю. Ты еще молод. Но если бы храм приказал — пошел бы?
Марак помолчал. Потом негромко ответил:
— Тогда — да. Пошел бы.
— Вот именно. — Скельд вернулся к костру. — Умри на охоте, монах. Это будет справедливо.
Он сел и продолжил точить нож, давая понять, что разговор окончен.
Грок тронул Марака за локоть и потянул в сторону.
— Не слушай. Скельд злой, но не глупый — он не помешает, Драган запретила .
Он помолчал и добавил тише:
— Его семья. Это правда. Помни об этом, когда захочешь ответить.
Марак кивнул. Слова застряли в голове, как заноза — незаметная, но ощущаемая при каждом движении.
В закате, когда в лагере разгорались костры и воргары собирались на ужин, Марак ушел на берег, сел на камень у края воды и смотрел на море. Сегодня оно было спокойным, волны приходили и уходили — мелкие и ленивые. На горизонте небо переходило из оранжевого в глубокий синий, и первые звезды уже пробивались сквозь эту синеву.
Рядом тихо опустился Грок. Сел, вытянул ноги, помолчал. Марак не оборачивался, просто знал, что это он, — так же, как начинал знать, где находится движущаяся цель, не глядя.
Они сидели долго ничего не говоря. Море шумело ровно и глухо, кто-то в лагере смеялся, запах жареной рыбы тянулся по ветру. Пальцы Марака под старыми бинтами уже не горели — лишь немного побаливали. Это было терпимо, как привычная после тренировки мышечная боль.
— В храме тебя хвалили? — спросил Грок наконец.
— Редко. Только если было за что.
— Сегодня было за что, — сказал Грок ровно, без интонации, глядя на воду. — Ты перестал думать и начал слышать. Это труднее, чем попасть в мишень.
Марак не ответил. Слова были бы лишними.
Через какое-то время Грок бесшумно поднялся, и ушел в лагерь. Марак остался. Смотрел, как гаснет горизонт, как море становится темным и спокойным, и впервые за все время, что он был здесь, не думал ни о храме, ни о том, что было до, ни об испытаниях, которые его ожидали. Просто сидел, чувствовал в руках тупую привычную усталость после хорошей работы и слышал, как где-то в глубине — не снаружи, а именно внутри — что-то наконец перестало тревожиться и затихло.
Не покой примирения — тот, что приходит, когда перестаешь сопротивляться. Что-то другое, тверже: покой человека, который знает, что умеет, и не нуждается в подтверждении.
Девятый день у воргаров.
Грок разбудил его рано — ударом в бок, быстрым и точным.
— Вставай. Пора на охоту.
— Ты же говорил, что через неделю, — произнес Марак, натягивая плащ.
— Говорил, — Грок стоял у полога, уже одетый, с луком за плечом. — Но я смотрю, а не считаю дни. Сегодня ты идешь со мной на охоту — это следующий урок. Увидишь, каково стрелять по живой цели. Научишься или умрешь.
Он чуть помолчал и добавил с той же интонацией, которой раньше говорил о медведе:
— Я буду рядом.
Марак выбрался из палатки. Небо еще было темным, только на востоке проступала едва заметная синева — тот час, когда ночь уже уходит, но день еще не пришел. Ветер хлестал по лицу колючими иглами снега.
Грок ждал у тихо тлеющего костра. Снаряжение лежало рядом: лук, колчан, нож в ножнах, веревка.
— Десять стрел. Если не хватит — ты мертвец.
Он протянул кусок вяленого мяса, жесткого, пахнущего дымом.
— Ешь быстрее. Нам пора идти.
Марак быстро съел свой завтрак, пока Грок быстрыми привычными движениями проверял снаряжение — затянул ремни, проверил тетиву, выбрал стрелы.
— Готов?
— Да.
— Тогда идем. Молчи в пути: у зверей чуткий слух, а ты еще двигаешься как монах, а не как охотник.
Шли молча — Грок впереди, ступающий осторожно и почти бесшумно. Марак следовал следом, копируя его движения, стараясь ставить ногу туда же, куда ставил Грок, и избегая веток. Снег скрипел под его ногами, но Грок ни разу не обернулся.
Вскоре лагерь остался далеко позади, и они углубились в лес. Голые ветви деревьев тянулись к небу, словно руки утопающих. Между стволами снега намело выше колена, и приходилось осторожно выбирать путь.
Грок остановился у большого сугроба, присел и изучал снег. Марак подошел ближе: следы, крупные, с когтями, глубоко вдавленными в наст.
— Волк? — шепнул Марак.
— Ледяной. — Грок провел пальцем по краю следа. — Свежие. Пару часов.
Они двинулись по следам медленно, почти бесшумно. Лес становился гуще — деревья смыкались сверху, пропуская лишь полосы серого зимнего света, между стволов царил холодный полумрак.
Грок поднял руку.
Марак замер, затаив дыхание. Грок указал вперед, между деревьями: там, в полусотне шагов, двигалось что-то белое и большое.
Зверь был огромен — размером почти с быка, массивные лапы, длинная морда, белая шкура, почти сливающаяся со снегом, только кончики ушей и хвоста темнели на его фоне. Он стоял над наполовину обглоданной тушей оленя, и неторопливо ел, отрывая куски мяса и хрустя костями, не замечая их.
Марак почувствовал, как сердце застучало быстрее и тяжелее.
Грок наклонился к его уху и прошептал так тихо, что он едва различал слова:
— Один выстрел. Шея или грудь. Не промахнись: второго шанса не будет. Я рядом, но это твой урок.
Он отступил назад, оставляя Марака одного.
Марак медленно поднял лук, стараясь не делать резких движений. Достал стрелу — руки слегка дрожали, но он заставил их успокоиться. Положил древко на тетиву и почувствовал, как стрела легла между пальцев. Натянул. Мышцы спины напряглись, ноя от вчерашней тренировки, тетива дошла до подбородка.
Волк в пятидесяти шагах стоял неподвижно, и рвал оленью тушу, не подозревая об опасности.
Марак медленно дышал, выравнивая сердцебиение. Вдох. Выдох. Голос Драка зашептал:
«Трус, прячешься за луком, не смотришь врагу в глаза.»
«Заткнись — ты мертв. Я выбрал жить.»
Он прицелился в шею волка, туда, где под белой шкурой пульсирует артерия, и отпустил.
Стрела сорвалась с тетивы и полетела вперед — свистящая, почти невидимая в полумраке. Попала, но не в шею: в плечо, выше, чем он целился. Волк взвыл резко и пронзительно. Этот звук разорвал тишину леса, спугнув птиц с деревьев. Зверь дернулся, развернулся, и Марак увидел стрелу, торчащую из его плеча.
Волк повернулся в их сторону, отыскал Марака между деревьями — секунда, не больше, — и бросился вперед.
Пятьдесят шагов, сорок, тридцать — белый зверь несся, как лавина, взрывая снег тяжелыми лапами. Марак схватил вторую стрелу, руки дрожали, но он положил её на тетиву, натянул и попытался прицелиться в движущегося зверя.
Двадцать шагов. Выстрел. Стрела ушла выше головы и воткнулась в ствол дерева.
Десять шагов. Марак отбросил лук в снег и принял боевую стойку: ноги на ширине плеч, руки перед собой, центр тяжести низко, как учил Рошик.
Волк прыгнул — огромная белая туша летела прямо на него. Пасть раскрыта, клыки нацелены в горло. Марак резко шагнул в сторону и пригнулся, уклоняясь так же, как уклонялся от ударов в спарринге. Волк пролетел мимо, челюсти впустую щелкнули в том месте, где секунду назад была шея. Зверь упал в снег, развернулся с невероятной скоростью и атаковал снова — низко, целясь в ноги.
Марак прыгнул, оттолкнувшись обеими ногами, взлетел над волком и приземлился на его спину всем весом. Зверь завыл, дернулся в попытке сбросить неожиданный груз, но Марак обхватил шею предплечьями и сжал — удушающий захват, техника, которую Рошик заставлял отрабатывать тысячи раз, пока она не стала рефлексом.
Волк бился, катался по снегу, пытаясь достать зубами и царапал когтями наст. Марак держался — ноги обхватили бока, руки сжимали горло, перекрывая дыхание, пережимая артерии. Сильнее. Еще сильнее. Волк начал слабеть: движения замедлились и стали неуверенными, дыхание — хриплым и прерывистым. Потом он затих.
Марак держал еще некоторое время, чтобы убедиться в своей победе. Зверь не дышал, не двигался. Он разжал руки и скатился в снег рядом с мертвым волком, тяжело дыша. Руки дрожали, всё тело ломило от усталости и адреналина.
Небо над кронами деревьев было серым и низким — обычное небо, никакого знака, никакого ответа.
Грок подошел, встал над ним. Посмотрел на волка, потом на Марака.
— Попал. Не убил с первого выстрела, но попал.
Его голос был спокойным, как будто Грок оценивал обычную тренировку на площадке.
— Лук подвел — тело вспомнило старые уроки. Для первого раза с живым зверем это честный результат.
Он присел рядом, опустив руки на колени.
— Воргарские охотники учатся несколько месяцев, прежде чем идут на ледяного волка один на один. Ты вышел на четвертый день и не умер.
Помолчав немного, добавил тихо, без насмешки:
— Наставник хорошо учил тебя. Это не всегда плохо — помнить, что умеешь.
Протянул руку ладонью вверх. Марак взял её и с трудом поднялся — ноги дрожали, но держали. Перед ним лежал мёртвый волк — огромный белый зверь со стрелой в плече. Что-то внутри шевельнулось: тёплое, тихое, без гордости. Он попал. У него получилось.
Грок уже доставал веревку.
— Шевелись. Нужно отнести его в лагерь.
Срубив несколько тонких деревьев и соорудив волокуши, они уложили на них волка и, взявшись вдвоем, направились в сторону лагеря.
Грок держал правый шест, Марак — левый. Белая туша тащилась за ними по снегу, оставляя широкую борозду. Марак спотыкался, но не останавливался. Руки горели, спина ныла, ноги подкашивались. Но он тащил.
— Грок, — Марак подал голос где-то на третьем часу пути.
— Что.
— Ты сказал, что пойдем через неделю.
— Сказал.
— Почему сегодня?
Грок ответил не сразу. Шел, смотрел вперед, переступал через сугробы.
— Потому что вчера вечером ты не сбежал от Скельда. Выслушал. Ответил честно. Это сложнее, чем попасть в мишень.
Марак не нашел, что сказать. Дальше они шли молча, и молчание между ними было уже другим — не пустотой между чужаками, а тем, какое бывает между людьми, которым не нужно заполнять тишину словами.
Лагерь увидел их издалека.
Воргары собирались у центрального костра молча — мужчины, женщины, дети. Скельд долго смотрел на волка, потом бросил взгляд на Марака. В его глазах что-то мелькнуло — удивление или, может, тень уважения.
Марак и Грок опустили тушу у костра. Марак выпрямился, тяжело дыша.
Из большой палатки вышла Драган. Обошла волка кругом, наклонилась, потрогала стрелу в плече, выпрямилась и посмотрела на Марака.
— Попал. Не убил с одного выстрела. Добил врукопашную. — В голосе Грока не было ни похвалы, ни осуждения. — Это честно. Старые привычки не исчезают за один день. И это не слабость. Слабость — растеряться и ничего не сделать.
Он замолчал. Звенящую тишину лагеря нарушал только трек костра.
— Старые привычки. — Драган едва заметно усмехнулась. — Ничего, привычки меняются. Главное — ты жив и добыл зверя.
Она повернулась к воргарам.
— Марак прошел первое испытание: добыл зверя луком — не идеально, но добыл, как воргар.
Никто не аплодировал, не кричал. Воргары коротко кивнули — уважительно и без лишних слов, как кивают людям, которые сделали то, что должны были.
Драган подошла к Мараку.
— Отдыхай сегодня. Послезавтра вечером — второе испытание.
Она направилась к палатке. У входа, не оборачиваясь, сказала:
— Грок, можешь учить его дальше, сколько считаешь нужным.
Драган исчезла за шкурой, прикрывающую вход.
Грок тяжело хлопнул Марака по плечу.
— Иди есть. Ты добыл — тебе первый кусок. Традиция.
Старый воргар с седой бородой подошел и протянул пахнущий кровью кусок мяса.
— Ешь, охотник. Твое.
Марак взял мясо, укусил — жесткое, жилистое. Старик одобрительно кивнул и ушел. Марак жевал, стоя у огня, и смотрел на лагерь: дети бегали между палатками, женщины шили или чинили сети, мужчины разделывали волка, кто-то смеялся у дальнего костра.
Не гость. Не пленник.
Скельд по-прежнему сидел у костра. Он не смотрел на Марака. Но нож больше не точил.
* * *
Марак лежал в палатке, все тело болело — каждая мышца, каждый сустав. Руки распухли, пальцы не сгибались, плечи горели. Но внутри была не только боль. Теплое, живое, тихое чувство, похожее на гордость, перебивало ее.
Он закрыл глаза и увидел море — бескрайнее, серое, с белыми гребнями волн — и волка, бегущего по воде, словно по земле. Он стоял на берегу с луком в руках, стрелял, и каждая стрела попадала точно в цель.
Чей-то голос звучал на грани сознания, но Марак не стал слушать его и уснул.
Десятый день у воргаров.
Марак проснулся, когда солнце стояло уже высоко. Первое, что он почувствовал до того, как открыл глаза, — рокот моря: глухой, непрерывный, как дыхание зверя. Этот звук снился ему всю ночь, и теперь он не мог понять, где кончается сон и начинается явь.
Он открыл глаза. Узкие полосы света, проникавшие сквозь щели палатки, ложились на меха теплыми золотистыми пятнами. Тело ныло привычной, тупой болью.
Марак лежал и слушал лагерь снаружи — голоса воргаров, смех детей, ровный стук топора, шипение мяса на огне. Запах дыма и рыбы проникал сквозь щели палатки, ветер трепал стенки, а за всем этим, за границей слышимого, резали воздух голоса чаек — тревожные, как напоминание о том, что жестокий мир всё ещё существует за пределами этого островка спокойствия.
Он поднялся, оделся и вышел наружу.
Лагерь жил своей обычной жизнью: воргары работали у костров — мастерили и точили оружие, чинили сети; дети бегали между палатками с палками в руках, изображая охотников. Никто не смотрел на Марака с ожиданием или настороженностью — он не гость, которого любопытно разглядывают, и не пленник, за которым следят; просто ещё один обитатель лагеря, который вышел на утренний воздух.
Он подошел к костру, где сидел Грок, и тот молча указал ему на котел с кашей. Марак взял завтрак, опустился на холодный камень рядом и начал есть — густая каша с водорослями согревала изнутри. Грок строгал древко стрелы, снимая тонкую стружку, которая падала к его ногам и разлеталась от ветра.
— Сегодня отдыхаешь, — сказал он, не поднимая глаз от работы. — Завтра вечером — второе испытание.
— Что это будет?
— Драган скажет. — Грок отложил одно древко и взял следующее. — Отдыхай, набирайся сил. Пригодятся.
Марак доел кашу, вымыл миску и отправился бродить по лагерю, наблюдая за воргарами. Они работали без спешки, но каждое движение было точным и экономным, без лишних усилий: старик чинил сеть, и пальцы его двигались быстро и уверенно, узлы завязывались сами собой; женщина разделывала рыбу одним движением ножа, не тратя время на лишние разрезы; мужчина точил топор, водя камнем по лезвию с ровным, почти медитативным ритмом. Эффективность без насилия, гибкость без слабости. В храме так не учили — там учили иначе.
Он остановился у резного столба в центре лагеря. Столб был высокий, покрытый узорами волн и рыб, а на самом верху — фигура птицы, раскинувшая широкие крылья над лагерем. Ракушки, нанизанные на нити, тихо звенели на ветру, у основания лежали амулеты и камни с отверстиями. В храме был Вечный Огонь — яркий, жаркий, требующий жертв и подчинения; здесь же — дерево, которое ничего не требовало, просто было.
— Красиво, правда?
Марак обернулся. Рядом стояла молодая воргарка — та самая, что приносила ему еду в первый день. Белесые волосы были заплетены в тугую косу, а серые, как море в пасмурный день, глаза смотрели прямо на него.
— Да, — ответил Марак.
— Мой дед вырезал, — она кивнула на столб. — Три года работал перед смертью, хотел оставить что-то после себя, и оставил вот это.
Она помолчала, глядя на узоры.
— Он говорил: дерево гнется на ветру, но не ломается. Камень твердый, но ветер его точит. Вода мягкая, но пробивает камень. — Девушка посмотрела на Марака. — Понимаешь?
Марак неуверенно кивнул.
— Тогда переживешь завтра, — она коротко улыбнулась и ушла, оставив его одного.
Марак стоял у столба и размышлял над её словам.
Дерево гнется, но не ломается. Вода мягкая, но пробивает камень. Воргары возвращались к этой мысли постоянно, каждый по-своему, но смысл оставался одним: гибкость сильнее твердости. В храме учили обратному — будь тверд, как сталь, не сгибайся, терпи через силу, боль делает сильнее. Драк повторял это каждый день, вбивая в головы послушников, как гвоздь в дерево.
Воргары живы. Храм Марака — пепел.
Вечер медленно опустился на лагерь, окрашивая снег в золотые и розовые тона, и воргары собрались у центрального костра — кто-то рассказывал историю про охоту на тюленя, кто-то смеялся, дети играли у огня под присмотром женщин. Марак сидел чуть в стороне, ел рыбу и слушал.
Когда окончательно стемнело, Драган вышла из своей палатки, подошла к костру и жестом подозвала Марака к краю лагеря, подальше от огня и голосов.
— Завтра вечером — второе испытание, — сказала она без предисловий. — Ночь на берегу моря.
Марак кивнул, ожидая продолжения.
— Один, — добавила Драган. — Без еды, без костра. Только ты и море.
— Зачем?
— Слушать. — Она серьезно посмотрела на него. — Паагрио кричит приказы, не дает думать, требует только слушать и подчиняться. Море другое: оно шепчет, когда пожелает. Нужны внимательные уши и спокойная голова, чтобы услышать.
— Что я должен услышать?
Драган усмехнулась.
— Если скажу — не услышишь: будешь искать мои слова, а не свои. Каждый слышит то, что ему нужно в этот момент.
Она повернулась к морю.
— Будет холодно, очень холодно. К утру замерзнешь так, что пальцы не будут гнуться.
— А если не выдержу?
— Можешь вернуться в лагерь в любой момент, — Драган пожала плечами. — Никто не остановит. Но если откажешься от испытания, останешься чужаком и придется уйти.
Марак молчал.
— Ты хорошо прошел первое испытание, — продолжила она. — Смог попасть из лука, добыл зверя. Показал, что можешь учиться новому. Но то было испытание тела. Это — духа. Не борись, а выдержи.
Драган положила мягкую руку на его плечо.
— Завтра вечером Грок отведет тебя к берегу. Останешься там до рассвета. Я приду, когда покажется солнце. Готовься.
Отпустив плечо, она развернулась и пошла к центральному костру, не оглядываясь.
* * *
Одиннадцатый день у воргаров.
Весь день Марак провел в ожидании, которое мешало и отдыхать, и думать о других вещах. Он наблюдал за морем издалека, слушал шум волн, доносившийся даже до лагеря, и пытался представить, каково это — просидеть целую ночь на берегу без костра, без еды, в одиночестве.
На закате подошел Грок и молча кивнул: пора. Марак надел плащ, и они вышли из лагеря, оставляя за спиной огни и голоса.
Шли молча — мимо руин, мимо леса, по узкой тропе к берегу. Снег скрипел под ногами, ветер усиливался с каждым шагом, и вскоре Марак услышал близкий голос моря: глухой рокот, монотонный, как дыхание огромного зверя. Тропа вывела на открытое место, и море распахнулось перед ним — темное, почти черное в сумерках, только гребни волн белели пеной. Берег усыпан крупной гладкой галькой, над ним вздымались скалы — черные и острые, покрытые мхом. Ветер доносил с воды холодные, соленые брызги, оседающие на лице и губах.
Грок остановился и указал на плоский камень почти у кромки воды.
— Здесь. Сядешь, будешь сидеть до рассвета. Драган придет за тобой.
Он помолчал, оглядев берег, потом снова посмотрел на Марака.
— Тело будет требовать двигаться, чтобы согреться. Не поддавайся, сиди и слушай море.
— Что я должен услышать?
Грок усмехнулся.
— У каждого свое. Я слышал одно, ты услышишь другое. — Он похлопал Марака по плечу. — Удачи, монах.
Развернулся и ушел обратно по тропе.
Марак остался один. Некоторое время он стоял, слушая волны — мерные, успокаивающие и тревожные одновременно. Затем подошел к камню, сел и закутался в плащ до подбородка. Закат окончательно догорел, оставив после себя лишь тонкую серую полосу на горизонте. Она медленно гасла, и тьма наступала с моря и с неба, обволакивая берег со всех сторон.
Первый час был терпимым.
Плащ держал тепло, напряженные по привычке мышцы согревали тело. Марак сидел и смотрел на море, слушал волны. Они накатывались одна за другой, шипели по гальке, отступали и снова возвращались — и этот цикл не прерывался ни на секунду.
Небо над головой почернело, и звезды загорались целыми россыпями — яркие, холодные, далекие. В храме он никогда не видел их так ясно: там всегда были свет и дым Вечного Огня, скрывавшие небо.
Спустя время взошла луна — тонкий, почти невидимый серп.
Волны шумели, ветер завывал в кронах деревьев.
Марак слушал и думал: что он должен услышать? Какой урок найти в этих звуках?
Он пытался вслушаться глубже, отыскать скрытый смысл в рокоте прибоя, но слышал лишь воду: плеск, шипение, монотонный гул. Никаких шепотов. Никаких откровений.
К третьему часу холод стал серьезной проблемой. Плащ больше не спасал — ветер с моря пробирался сквозь ткань, и Марака начала бить мелкая, непрерывная дрожь, которую невозможно было унять усилием воли.
Зубы постукивали, несмотря на стиснутые челюсти, пальцы рук и ног затекли так, что почти перестали слушаться. Он вставал, ходил вдоль берега, размахивал руками, пытаясь разогнать кровь. Это помогало, но ненадолго.
Мысли начали блуждать. Вспомнился храм — теплые, почти жаркие казармы: Вечный Огонь горел постоянно и согревал здание изнутри. Вспомнился Драк, стоящий у огня: «Боль делает сильнее. Холод закаляет. Все, что не убивает, делает воином». Тогда Марак верил этим словам.
Вспомнилась Рени — маленькая, с большими глазами и вечной улыбкой. Она часто болела, простужалась от малейшего сквозняка, но никогда не жаловалась: просто лежала под одеялом и улыбалась, когда он приходил её проведать. Рени не боролась с болезнью через силу — она принимала её и ждала, пока та пройдет. И она проходила. Рени была гибкой, а не твердой.
Глубокой ночью, когда холод добрался до костей и тело кричало о возвращении в лагерь, Марак сделал то, чему учил Драк: напряг мышцы, стиснул кулаки до белизны, заставил себя терпеть через силу. Он боролся с холодом так, как умел, — и это не помогало.
Мышцы горели, судороги сводили икры, но с каждой минутой становилось все холоднее и больнее. Холод словно чувствовал сопротивление и усиливался в ответ.
«Почему не работает?»
В памяти всплыли слова девушки у столба в лагере. Дерево уступает ветру и потому не ломается. Камень кажется незыблемым, но вода терпеливо стирает его. Воргары проводят у этого моря всю жизнь и выживают не из-за силы, а из-за умения принимать холод. Волны не борются с берегом — они приходят, разбиваются, отступают и возвращаются снова, без злобы.
Что-то щелкнуло внутри него, как замок, к которому наконец подобрали ключ.
Марак медленно разжал кулаки, расслабил плечи, разжал стиснутые до хруста челюсти и перестал бороться с холодом — просто принял его, впустил внутрь, позволил быть.
Теплее не стало. Холод остался таким же беспощадным. Но стало легче: тело перестало кричать, мышцы расслабились, дрожь отступила, будто организм понял наконец, что борьба бесполезна, и перестал тратить силы впустую.
Марак закрыл глаза и позволил себе по-настоящему слышать море — не вслушиваться в ожидании озарения, а просто слушать. Волны накатывали на берег — шшш, шшш, шшш — постоянно, мерно, бесконечно. Приходили, разбивались о камни, отступали и возвращались вновь. Никогда не ломались, лишь возвращались, снова и снова.
Волна не борется с камнем. Она приходит, уходит, возвращается — медленно, терпеливо, без борьбы. Камень твердый, волна его точит.
Он открыл глаза и увидел темное море, гребни волн, бледные в неверном свете луны. Внутри него было тихо — впервые за долгие дни, а может, за всю жизнь. Просто тихо.
Так он провел остаток ночи: без движения, просто слушая море, пока тьма не стала слабеть, уступая место новому дню.
Рассвет пришел медленно, крадучись, словно боялся потревожить тишину. Небо на востоке посерело. Потом стало бледно-розовым. Потом золотым. Звезды гасли одна за другой. Когда край солнца показался над горизонтом — яркий, почти невыносимый после ночной тьмы, — Марак почувствовал нежные лучи света на лице и руках. Тепла еще не было, солнце стояло низко, но видеть его было достаточно.
Он пережил ночь. Не победил холод — просто принял его.
За спиной тихо зашуршала галька — мягкие, но уверенные шаги. Марак не обернулся. Он знал, кто пришел.
Драган обошла его, остановилась перед камнем. Долго смотрела, внимательно, с серьезным лицом, будто пыталась прочесть его мысли.
— Ты прошел испытание, — сказала она наконец.
Голос был тихий и спокойный, словно море в безветренный день.
— Остался до рассвета, не сбежал, не сломался.
Она присела на корточки и заглянула Мараку в глаза.
— Понял?
— Да.
— Что?
Марак помолчал секунду, подбирая слова — не хотел повторять чужих фраз, хотел сказать свое, то, что открылось этой ночью.
— Всю жизнь меня учили быть твердым, не сгибаться, терпеть через силу, бороться с болью, — голос вышел хриплым после ночи молчания. — Но твердое ломается. Я пробовал бороться с холодом — становилось только хуже.
Драган слушала, не перебивая.
— Море не борется с берегом, — продолжил он. — Волны приходят, разбиваются, отступают и возвращаются снова.
Марак посмотрел прямо на неё.
— Нужно гнуться, а не ломаться. Принимать, а не бороться. Это не слабость — это другая сила, о которой в храме не знают.
Драган медленно кивнула. На её лице мелькнула едва заметная улыбка — не радость, а удовлетворение.
— Хорошо, — она встала и протянула руку. — Вставай, пойдем в лагерь.
Марак взял её руку и с трудом поднялся. Ноги подкосились, но он устоял. Оперся о камень, подождал, пока к мышцам вернется чувствительность.
Они медленно шли по тропе через лес. Драган шагала рядом, молча поддерживая его, просто была рядом.
Солнце поднималось, окрашивая мир яркими красками. Ветер стих. Птицы начали петь — тихо, осторожно, словно не решались нарушить тишину этого момента.
В лагере Торгал внимательно осмотрел Марака. «Легкое обморожение, пройдет», — сказал он и отправил к огню.
Марак сел у самого пламени, подставил руки под жар. Боль вспыхнула сразу — острая, жгучая, но он терпел. Не отдергивал руки, просто сидел и ждал.
Грок принес горячую кашу и строго велел есть медленно, маленькими порциями — иначе желудок не справится. Марак ел, чувствуя, как тепло растекается внутри, прогоняя холод, засевший глубоко в теле.
Воргары не поздравляли его, но несколько человек кивнули, когда он проходил мимо, — коротко, уважительно, и это значило больше, чем любые слова.
Драган остановилась у костра.
— Отдыхай два дня, — сказала она. — Потом — третье испытание, последнее.
— Что это будет?
— Узнаешь.
Она развернулась и медленно ушла в свою палатку.
Марак допил кашу и посмотрел на лагерь вокруг: воргары работали не обращая на него особого внимания. Это было правильно. Он больше не чужак — почти.
Тринадцатый день у воргаров.
Марак лежал у костра, отогревая ноги, завернутые в меха, когда пришла Драган.
Торгал возился рядом с ним, меняя повязки на обмороженных руках.
— Вставай, — сказала она без предисловий. — Идем к воде.
Торгал поднял глаза от пальцев Марака.
— Руки еще не отошли.
— Знаю, — Драган смотрела на Марака, не на Торгала. — Ноги отошли?
— Да.
— Тогда идем.
Торгал что-то пробурчал себе под нос и перемотал бинты потуже — так, что Марак почувствовал сильное давление. Он встал, проверил, как сгибаются колени, прошелся несколько шагов: ноги слушались, пусть и не до конца.
Драган уже шла к берегу, не оглядываясь.
Они спустились по тропе, и Марак услышал море — тот же глухой рокот, что и ночью, но теперь он звучал иначе.
При дневном свете берег казался другим. Галька блестела от влаги — серая и бурая, перемежаясь с белой, местами почти прозрачной. Ветра не было, и волны тихо накатывались одна за другой, рисуя на гальке кружевную ленту из пены.
Драган остановилась у воды и начала расстегивать доспех.
— Раздевайся. Рубаху оставь.
Марак посмотрел на воду — она явно была ледяной; даже на расстоянии трех шагов он ощущал, как от нее веет холодом.
— Почему сейчас?
— Потому что после ночи на берегу ты уже знаешь, что такое холод, и больше его не боишься, — Драган сняла наплечник и положила на гальку. — Лучшего момента не будет.
Марак снял плащ, сапоги и верхнюю одежду, оставив рубаху и нижние штаны. Холодный воздух моментально впился в кожу.
— Войди по пояс.
Первый шаг обжег холодом щиколотки так сильно, что Марак едва не выскочил из воды. На втором шаге вода добралась до колен, на третьем — до пояса, и он почувствовал, как она давит со всех сторон, тяжелая и живая. Каждая накатывающая волна слегка покачивала его, пробуя на прочность.
Драган, не морщась от холода, вошла следом.
— Как дышишь? Покажи.
Марак дышал ровно, по привычке — грудью, с расправленными плечами, как учили в храме.
— Неправильно. — Она положила ладонь ему на грудь, едва касаясь, только чтобы показать. — Грудь поднимается. В воде это против тебя.
— Почему?
— Потому что страх сжимает грудь, дыхание делается коротким и быстрым, ты тратишь силы и начинаешь тонуть еще до того, как окунулся.
Она переместила руку ниже, на живот.
— Дыши сюда. Вдох — живот вперед, выдох — назад. Медленно.
Марак попробовал — тело сопротивлялось. Не так оно двигалось всю жизнь, не так учили в храме, где правильное дыхание было грудным, глубоким, с расправленными плечами.
— Еще раз. Медленнее.
Они стояли по пояс в ледяной воде, и Драган заставляла его дышать — снова и снова, пока дыхание не стало низким и ровным, пока волны, толкавшие в бок, не перестали сбивать ритм.
— Хорошо. Теперь ляг на спину.
Марак посмотрел на нее.
— Просто ляг, — повторила она. — Я рядом.
Он опустился на воду спиной, ожидая, что сразу пойдет ко дну. Вода приняла его, холодная и плотная, обхватив со всех сторон. Драган подвела руку под его спину — не схватила, лишь едва ощутимо придерживала.
— Раскинь руки. Расслабь шею. Смотри в небо, не на воду.
Небо было серым, низким, с тяжелыми облаками, которые ветер медленно тянул за собой. Марак смотрел в него и чувствовал, как тело начинает вести себя странно — не тонет, но и не плывет, просто зависло в воде, покачиваясь вместе с волнами.
— Ты напрягаешь ноги. Отпусти.
— Я утону.
— Нет. Легкие полные — тело держится само. Сделай глубокий вдох, живот вперед, и держи.
Марак вдохнул, как учила Драган, задержал воздух — и почувствовал, как ноги медленно, нехотя пошли вверх, и вода перестала тянуть их вниз. Он висел в море, раскинув руки, глядя в серое небо, и мир с этого угла был другим: плоским и огромным.
«Так вот что значит — море держит.»
— Хорошо, — сказала Драган. — Теперь руки. Греби вот так, медленно.
Она легла рядом на воду, без усилий, как будто провела в море всю жизнь, и показала движение — плавное, от плеча, ладонь толкает воду назад.
— Не хлопай, не бей по поверхности — толкай.
Марак попробовал, и тело пошло вперед — неровно, вправо больше, чем прямо.
— Хорошо. Теперь смотри, как двигать ногами.
Марак опустил ноги на дно и повернулся к Драган.
В воде она была совершенно другой. На берегу она капитан — прямая спина, скрещенные руки, строгий взгляд. Здесь, в двух шагах от него, она лежала на поверхности спокойно и естественно, как на земле — руки чуть разведены, лицо обращено к небу, светлые волосы облаком расплылись вокруг головы. Шрамы — длинный, тянущийся от ключицы вниз по рёбрам, и несколько покороче на плече — не портили картину, они были частью неё, как кольца на дереве говорят о прожитых зимах.
— Смотри на бёдра, — сказала она, не поворачивая головы. — Движение идёт отсюда.
Ее бёдра двигались медленно и мощно — не резкие удары, а что-то волнообразное, идущее из глубины тела, и голени следовали за ними, как хвост следует за рыбой. Каждое движение сильное, но сдержанное, без всплесков — вода принимала его без сопротивления.
Он невольно любовался ею — и не пытался это скрыть, потому что скрывать было незачем: она смотрела в небо, а не на него, и в этом молчаливом промежутке между её словами он позволил себе просто видеть.
Не капитана. Не воргарку с ножом за поясом и голосом, не терпящим возражений. Женщину в холодной воде, которая лежит на поверхности так, будто море само держит её.
Облако её волос качнулось, она повернула голову и поймала его взгляд.
Марак не сразу отвёл глаза.
Драган смотрела на него секунду — внимательно, без улыбки, но и без той обычной твёрдости, которая держала всех на расстоянии. Что-то другое мелькнуло в её лице, быстрое, как отблеск солнца на воде, — и исчезло.
— Ты учиться пришёл или смотреть? — спросила она спокойным голосом.
— Учиться, — ответил Марак.
— Вот и учись.
Марак опустился на воду и попробовал повторить за ней. После нескольких движений он почувствовал, что тело перестало бороться с водой и начало скользить по волнам.
— Плыви вдоль берега, — сказала Драган. — Я рядом.
Она начала учить его нырять только во второй половине дня, когда Марак уже мог самостоятельно проплыть двадцать шагов, не уходя под воду раньше времени.
— Страшно? — спросила она, стоя по грудь в воде рядом с ним.
— Нет, — ответил Марак.
Она промолчала — знала, что он солгал, но не стала спорить.
— Три спокойных вдоха перед нырком. Последний — полный, но без фанатизма. — Она показала на себе: три вдоха, ровных, низких, животом. — Потом нагнись — руки вниз, голова между рук, бедра вверх. Не прыгай — скользи. Вода сама затянет.
Марак глубоко вдохнул и ушел под воду.
Мир исчез. Вместо него — темно-зеленая тишина, мутная, с медленно кружащимися частицами. Снизу галька — размытые разноцветные пятна. Рассеянный свет шел сверху.
Марак открыл глаза шире — соль жгла, но он смотрел и видел: другой мир, тихий и нечеловеческий, настолько огромный, что перехватило в горле. Он пробыл там десяток секунд, пока легкие не потребовали воздуха, и всплыл, откашливаясь.
— Глаза жжет.
— Быстро привыкнешь, — Драган внимательно смотрела на него. — Что видел?
— Почти ничего. Мутно.
— Здесь всегда мутно — у берега много песка. Дальше от берега чище, там можно видеть далеко: рыбу, скалы, все. — Она показала рукой в море. — Когда умеешь смотреть под водой, можешь узнать то, чего другие не знают. Где рыба, где мель, где опасность.
Драган задумчиво смотрела на волны.
— Ныряй снова. На этот раз не торопись всплывать. Смотри на дно.
Марак нырнул снова, на этот раз глубже, и завис в воде, удерживаясь легкими гребками. Смотрел на гальку под собой — серую, черную, белую, с полосами темного песка между камнями. Заметил как шевельнулось что-то мелкое, почти невидимое. Лёгкие начали сжиматься, требовать воздуха, но он сдержал себя на мгновение, потом ещё на одно, и только затем всплыл.
Драган ждала.
— В этот раз дольше, — сказала она без похвалы, просто констатируя. — Тело запоминает. Каждый раз будет немного дольше.
Марак стоял по грудь в воде, глубоко дышал и смотрел на море. Оно не казалось больше просто холодным и враждебным: там, под поверхностью, был другой мир, тихий и нечеловеческий, и он только что был в нем.
— Почему плавание? — спросил он. — Для охоты не нужно ведь.
Драган посмотрела на него.
— Мы живем у моря. Лодку переворачивает шторм — ты должен плыть. Лед трескается под ногами — ты должен плыть. Упал с борта — должен плыть.
Она развернулась к берегу.
— Воргар, который не держится на воде, это труп, который еще не упал.
Драган вышла из моря, не оглядываясь. В её словах не было жестокости, только простая, обыденная правда.
Он остался стоять в воде. Смотрел на дно под ногами, где галька медленно покачивалась от волн, и думал о том, что Паагрио учил смотреть только вперёд и вверх — на огонь, на врага, на бога. Никто не учил смотреть вниз, в темную тишину, где своя жизнь и свои правила.
«Море требует другого зрения.»
Марак вышел на берег. Галька скрипела под ногами, холодная и твердая, мокрая рубаха облепила грудь. Драган стояла чуть поодаль, натягивала доспехи, и серьги её коротко звякнули, когда она обернулась.
— Завтра тренируешься сам, — сказала она. — Послезавтра — третье испытание.
Два дня он провел в воде — почти целиком, от рассвета до сумерек, пока пальцы не белели от холода и Торгал не выгонял его к огню с видом человека, который устал бороться с чужим упрямством.
Когда Дракан ушла, Марак принялся нырял сам, без счёта и без цели, просто опускался в ту тёмно-зелёную тишину и висел там, сколько хватало воздуха, глядя на дно.
Немного привыкнув, он обнаружил, что море полно жизни: крабы, деловито ползущие между камнями, рыбы, которые замирали при его появлении и смотрели на него с тем же любопытством, с каким он смотрел на них, заросли водорослей, колышущихся в течении, как лес в тихий ветреный день. Это был другой мир — медленный, безмолвный, равнодушный к земным делам, — и Марак всякий раз всплывал с неохотой, как будто оставлял там что-то, чему ещё не знал названия.
Пятнадцатый день у воргаров.
Голоса разбудили его раньше, чем он успел открыть глаза — в лагере царило необычное оживление. Марак лежал в темноте палатки, слушал этот гул и понял, что два дня покоя, которые обещала Драган, закончились.
Он встал, быстро оделся, натянул сапоги и вышел.
Воргары стояли кругом у центрального костра — здесь собрались все жители лагеря, даже дети притихли позади взрослых и заглядывали через плечи. Драган стояла в центре — руки скрещены на груди, лицо серьезное, без тени улыбки.
Увидев Марака, она коротко кивнула и жестом пригласила в круг. Воргары расступились молча, уважительно, как расступаются перед чем-то значительным. Скельд смотрел на Марака с привычной ненавистью в глазах, но промолчал, сжав кулаки. Рядом с ним стоял Грок, его тяжёлая рука лежала на плече молодого воргара.
Когда смолкли последние голоса и наступила тишина, нарушаемая только треском костра и далеким шумом прибоя, Драган заговорила — негромко, но так, что каждое слово долетало до самых дальних ушей.
— Марак прошел два испытания. Добыл зверя луком, как воргар — доказал, что может принять новое. Провёл ночь на берегу и выжил, научился слышать то, что шепчет вода.
Он помолчала. Ветер перебирал волосы, трепал края одежды, но никто не шевелился.
— Третье испытание последнее. Море само должно судить.
Она посмотрела Мараку в глаза — долго и оценивающе.
— Не оружие проверит тебя теперь, и не терпение. Само море должно решить: примет или нет, пустит в свои глубины и вернет обратно — или заберет навсегда.
— Что нужно сделать? — в горле пересохло от напряжения, но спина осталась прямой.
Драган повернулась к воргарам и жестом позвала всех за собой.
— Идем.
Они молча шли через весь лагерь — мимо костров, где еще тлели ночные угли, мимо столба с резной птицей, который кто-то украсил свежими водорослями. Тропа вела дальше, между руинами, которые возвышались по сторонам — древними, потрескавшимися, поросшими мхом. Камни под ногами скользили от утренней влаги, ветер усиливался с каждым шагом, нес запах соли, водорослей и что-то ещё — глубинное, пугающее, как запах места, откуда не возвращаются живыми.
Марак вышел на край обрыва и замер.
Впереди раскинулось море — бескрайнее, тёмное; волны тяжело и размеренно катились к берегу. Посреди этих волн, в паре сотен шагах от берега, торчали мачты: четыре деревянных столба, побелевших от времени и соли, уходивших в воду под разными углами, как надгробия на кладбище великанов. Одна сломана пополам — она выступала из воды оскалившись острыми осколками. Две других накренились почти горизонтально. Четвертая стояла вертикально, высоко возвышаясь над волнами, будто пронзая небо.
— Наши корабли, — сказала Драган, не оборачиваясь. Её голос был едва слышен за шумом волн.
Она стояла у самого края скалы, и долго смотрела на мачты, будто видела не только дерево, но и то, что лежало под ним — на дне. Ракушки в её светлых волосах позвякивали на ветру.
— Пять лет назад Шторм Забвения разбил наш флот об эти скалы. Он бушевал, и сотня воргаров утонула в этой воде.
Чайки с жалобными криками кружили над водой в поисках добычи.
— Мой корабль лежит вон там. — Палец указал на вертикальную мачту, самую дальнюю от берега. — На глубине двадцати шагов, может, больше.
Марак посмотрел вниз. Отсюда, с высоты, вода казалась совершенно непроглядной — темная, почти черная. Волны разбивались о камни внизу белой пеной, которая шипела и оседала.
— Что я должен достать?
— Штурвал корабля сломан — волна ударила так сильно, что дерево треснуло пополам. Достань его рукоять и принеси мне.
— Зачем? — Марак знал, что вопрос может прозвучать дерзко, но не удержался: логика была неясна. — Если он лежит там уже пять лет, значит, не так уж важен для жизни лагеря.
Драган усмехнулась — едва заметно, но без злости, скорее с одобрением, что он думает, а не просто слушается.
— Не важен для жизни — это верно. Но важен для памяти.
Она медленно обошла его, глядя прямо в глаза.
— Любой воргар в этом лагере может нырнуть туда и достать ее. Я сама могу. Грок может, Торгал — тоже. Но мы не делаем этого, потому что там наши мертвые — братья, сестры, дети. Спускаться к ним значит касаться их последних мгновений. Не каждый готов вынести это.
Она остановилась прямо перед ним.
— Ты рискнешь жизнью ради нашей памяти? Нырнешь в чужую могилу и вернешь то, что было дорого умершим? Или наша боль для тебя — просто чужие истории, которые не касаются твоего сердца?
Марак посмотрел на мачты, которые торчали из воды неподвижно, как пальцы утопленников, тянущиеся к небу в последней немой мольбе. Сотня жизней. Три ночи шторма, который не щадил никого. Рени хотела бы, чтобы он чтил чужую память с тем же уважением, что и свою.
— Достану, — твердо сказал он.
Драган кивнула и отступила в сторону, освобождая пространство.
— Раздевайся. Мокрая одежда будет мешать.
Марак снял всю одежду и сапоги, оставив только нижние штаны. Ледяной ветер тут же ударил по обнаженной коже, мурашки пробежали по рукам и спине.
За его спиной усмехнулся Скельд — видимо, не верил, что материковый монах справится с воргарским испытанием.
Грок подошел первым и протянул небольшой нож в потертых ножнах — короткий клинок с костяной рукоятью, на которой были вырезаны волны.
— На всякий случай. Под водой всякое бывает: запутаешься в водорослях или канатах — придется резать.
Марак принял нож, привязал ножны к поясу, дважды проверил узел и кивнул в знак благодарности.
Торгал подошел с другой стороны, и задумчиво посмотрел на него — как лекарь перед опасной операцией.
— Вода там студеная, как горный лед — даже летом не греется глубже пяти шагов. Две минуты под водой — предел для здорового человека. На третьей минуте холод начнет сковывать мышцы, и ты не сможешь шевелиться. Не задерживайся ни на мгновение дольше, чем потребуется.
— Как далеко до корабля?
— Сто пятьдесят шагов вплавь от берега. — Торгал указал вниз, где скалы спускались к воде более полого. — Плыви к мачте, ныряй вдоль нее вниз. Корабль лежит на боку, разломан пополам. Штурвал на корме.
Марак запоминал каждое слово — от них зависела его жизнь.
Драган в последний раз посмотрела на него и отвернулась к морю.
— Никто не поможет. Никто не пойдет следом, если не вынырнешь через пять минут. Мы будем стоять здесь и смотреть — либо ты вернешься сам, либо море заберет тебя навсегда.
Взгляд её был холодным, как морская вода.
— Иди. Покажи, достоин ли ты называться воргаром.
Спуск по скалам тянулся долго. Покрытые мхом камни были скользкими, ноги едва находили опору. Несколько раз Марак чуть не срывался, цеплялся за выступы в последний момент, чувствуя, как сильно бьется сердце. Воргары остались наверху, на краю обрыва — тёмные, неподвижные силуэты на фоне серого неба, словно безмолвные стражи.
Берег был узким — полоска гальки и острых камней между скалами и водой, шага три в ширину. Волны мерно накатывали и отступали с тяжелым хрустом, шипя по камням.
Марак шагнул в воду и от обжигающего холода перебило дыхание. Войдя по пояс, он оттолкнулся от дна и поплыл — широкими размашистыми гребками, ноги работали сильно и ровно.Холод сковывал мышцы, проникал внутрь, замедляя движения. Марак плыл быстрее, не давая телу застыть. Вертикальная мачта впереди служила четким ориентиром на фоне серого горизонта, где небо сливалось с морем.
Расстояние медленно убывало: сто шагов, потом семьдесят, потом пятьдесят… Дыхание сбилось, легкие горели от усилия, но мачта была все ближе — огромная деревянная балка, толщиной с человеческое тело, густо облеплена ракушками и длинными бурыми водорослями, которые колыхались на волнах, как волосы утопленницы.
Марак обхватил мачту обеими руками и прижался к ней, переводя дыхание. Дерево, покрытое мелкими ракушками, царапало ладони. Сердце стучало так громко, что казалось, будто воргары на берегу могли слышать его..
Он сделал несколько глубоких вдохов, насыщая кровь кислородом — глубокий вдох, выдох до дна, снова вдох. Техника, которой учил Драган. Последний вдох — легкие раздулись до предела — и он нырнул.
Тишина накрыла мгновенно — абсолютная, давящая, нарушаемая только шумом крови в ушах и гулким биением собственного сердца. Марак плыл вниз вдоль мачты, отталкиваясь от нее руками, помогая ногами. Давление в ушах нарастало — сначала легкое, потом болезненное, будто кто-то вдавливал пальцы в барабанные перепонки.
Пять шагов вниз, десять, пятнадцать — свет тускнел постепенно, солнечные лучи превращались в зеленоватые полосы, призрачные и нестойкие. Холод усиливался. Здесь, на глубине, вода была другой — не просто холодной. Будто жидкий лед, она сковывала движения, вязла вокруг тела.
Впереди показался корабль — огромный, массивный, он лежал на боку, как уснувший великан. Корпус разломан посередине, доски торчат острыми краями. Вторая мачта сломана у основания, лежит рядом. Паруса давно сгнили, превратившись в серые, рваные лохмотья, плавно колыхавшиеся от течения.
Марак осторожно дотронулся до борта. Рука почувствовала дерево — рыхлое и шершавое.
Мир вокруг исчез.
Бушевал шторм. Молнии разрывали черное небо, волны вздымались выше мачт. Ветер выл так, что слова тонули в нем, не успев родиться. Марак был на корабле — не сам, а будто был кем-то другим, кем-то, кто стоял у штурвала и держал его обеими руками с такой силой, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Воргары на палубе кричали, хватались за все, что могло удержать, но волна накрывала их одного за другим и смывала в темноту.
Он кричал команды. Голос его перекрывал вой ветра — ненадолго, с каждым порывом все меньше.
— Держитесь! Все держитесь крепче!
Волна ударила в борт с чудовищной силой, корабль содрогнулся и накренился, почти лег на бок. Вода хлынула на палубу. Он всё ещё держал штурвал — даже когда вода поднялась до груди, даже когда корабль начал переворачиваться окончательно, руки не разжались. Марак чувствовал его руками — гладкое дерево, отполированное тысячами прикосновений, — чувствовал его отчаяние: знание, что корабль тонет, что все умрут, что ничего уже не изменить. Но руки держали. До последнего вдоха.
Вода хлынула в рот, в нос, в легкие. Удушье — жгучее, невыносимое. Тело билось в конвульсиях. Холод смерти сковал все разом, и в этом холоде не было ничего, кроме тьмы.
Марак резко, почти в панике, оттолкнулся от борта. Сердце колотилось так сильно, что ребра болели. Он чуть не открыл рот, но успел закусить губу в последнее мгновение.
Чужая смерть. Он пережил её как свою — каждую секунду, каждый вдох, который стал последним.
Легкие жгло: прошло полторы минуты, может, больше. Торгал говорил — две минуты предел. Марак оттолкнулся от корабля и поплыл вверх, не экономя сил.
Прорвал поверхность, жадно вдохнул, и в легкие ворвался воздух — холодный, резкий, но желанный, как ничто другое в жизни. Кашлял, хватя воздух ртом снова и снова. Схватился за мачту, прижался, восстанавливая дыхание, пока тело било крупной дрожью от пережитого.
На скалах все также безмолвно стояли воргары.
Второй раз. Достать рукоять или умереть там.
Марак дышал глубоко, быстро, насыщая кровь кислородом: дольше ждать нельзя — холод каждую секунду отнимал что-то, откладывал в счет, который потом придется платить всем телом. Последний вдох полной грудью — и он нырнул снова.
Второй спуск был быстрее. Марак немного привык к давлению в ушах и теперь не отвлекался на неприятные ощущения. Холод сковывал тело, но он гнал себя сквозь него и вскоре достиг корабля.
Направившись прямо к корме, Марак протиснулся между обломками мачты, задев плечом об острый край, и увидел штурвал. Он стоял на накрененной корме, наполовину зарытый в ил. Колесо сломано — одна половина отвалилась, лежала рядом, обросла водорослями.
Рядом со штурвалом сидел скелет.
Кожаный доспех сохранил форму. Руки — белые, обнаженные кости — обхватывали отломленную от штурвала рукоять, пальцы сомкнуты вокруг потемневшего дерева мертвой хваткой, которую не разжали ни вода, ни пять лет тьмы. Капитан, который держал до последнего.
Марак протянул руку, коснулся рукояти.
Тьма снова поглотила разум.
Шахты. Где-то под морем, под скалами, куда никогда не добирается свет. Кирки ритмично ударяют по камню, искры вспыхивают в темноте, освещая лица на долю секунды. Воздух тяжелый, пропитанный пылью. Тепло. Трудно дышать.
Удар — глухой, страшный, где-то вдалеке. Камень трещит, звук разносится по тоннелям эхом, нарастает, превращается в грохот.
— Уходим! Все наружу!
Гномы бегут — невысокие коренастые фигуры в кожаных доспехах, с фонарями в руках. Но потолок рушится: огромные глыбы перекрывают проход, придавливают к земле. Тьма стала абсолютной. Голоса кричат, затихая один за другим. Воздух убывет медленно, по капле, с каждым вдохом его остается все меньше и меньше. Идут дни. Недели. Последний гном умер в полной тишине — просто закрыл глаза и больше не открыл их, и некому было это увидеть. Они застряли между жизнью и смертью навсегда.
Марак открыл глаза — и увидел их.
Сначала — ощущение, что что-то изменилось вокруг: вода стала гуще, тяжелее. Потом тени. Неясные, размытые, двигались между обломками медленно, бесшумно. Он моргнул, думая, что нехватка кислорода обманывает зрение.
Но тени не исчезли. Они становились четче.
Фигуры низкие, коренастые, широкоплечие, с бородами, заплетенными в косы — духи гномов из разрушенной шахты. Они выходили из трещин в скалах на дне — медленно, один за другим, поднимались из-под земли через разломы, которые уходили в бездонную темноту.
Один был близко, в десяти шагах. Дух повернул голову и посмотрел на Марака.
Оба замерли.
Ужас поднимался от живота к горлу холодной волной — не воображаемый, а настоящий, первобытный. Дух видел его. Смотрел прямо на него. И начал двигаться — медленно, осторожно приближаясь, протянул руку: полупрозрачную, с длинными пальцами, тянущимися к его лицу. Марак не шевелился. Мышцы не слушались, ноги окаменели. Он только смотрел, как приближается призрачная рука. Еще секунда — и пальцы коснутся кожи.
Резко дернувшись, он отшатнулся назад.
Дух замер на секунду, потом медленно опустил руку, развернулся и поплыл обратно к трещине, из которой вышел, — и растворился в темноте, будто его никогда не было. Остальные духи потянулись следом: один за другим уходили в разломы, спускались под землю. Последний обернулся на мгновение и тоже исчез.
И тогда Марак наконец осознал.
Двойная могила. Гномы задохнулись в темноте под тоннами камня, застряли между жизнью и смертью. Воргары захлебнулись в холодной пучине пять лет назад, и остались на дне. Два слоя смерти, два слоя памяти, наложенные один на другой. Море и земля связаны здесь — вода проникает в шахты через трещины, духи поднимаются из глубин. Краг запечатывает их, держит баланс, сколько хватает сил. Вот что значат его слова о том, что они ползут наружу через разломы.
Рукоять наконец оказалась в руке Марака — пальцы скелет разжались, словно позволяя ему забрать драгоценную вещь.
Легкие горели огнем. Мышцы начинали цепенеть — холод не ждал. Вверх, прямо сейчас.
Он оттолкнулся от палубы и поплыл.
Первые пятнадцать шагов было нормально. Левая рука гребла широко, ноги сильно отталкивались, правая прижимала ручку к груди. Поверхность вверху уже видна — далеко, но видна, зеленоватые блики света маняще мерцали на волнах.
Оставалось проплыть шагов пять, когда холод окончательно сковал тело.
Левая рука почти не слушалась, движения стали медленными и бесполезными. Ноги едва шевелились. Жжение в груди сделалось невыносимым — диафрагма судорожно сокращалась, требовала вдоха, и желание открыть рот, глотнуть хоть что-нибудь было настолько сильным, что на его подавление уходила вся воля без остатка. Темнота застилала глаза. Три шага до поверхности.
Марак судорожно молотил руками, бил по воде, как тонущий ребенок, и становилось только хуже. Силы утекали быстрее, темнота поглощала все больше.
Тогда он вспомнил.
Ночь на берегу. Холод, который проникал в самую душу. Борьба, которая ничего не давала, только делала хуже. Момент, когда он перестал сопротивляться, принял холод внутрь — и тот отступил.
Воргарская песня: «Огонь учил ломаться — волны учат гнуться.»
Лицо Рени в памяти, живое и улыбающееся: «Иди вперед. Не бойся.»
Море не враг. Оно просто есть.
Марак перестал бить руками. Расслабил тело — полностью, позволил мышцам обмякнуть, отпустил панику, отпустил контроль. Не боролся с водой.
И вода начала нести его вверх.
Медленно, плавно, естественно — тело всплывало само, как всплывает все живое, потому что живое легче мертвого. Течение подхватило и подтолкнуло его. Волна накатила внизу, потянула навстречу свету. Два шага, один — и Марак прорвал поверхность.
Воздух ворвался в легкие огромным судорожным вдохом — холодный, соленый, обжигающий горло. Он кашлял, захлебывался, жадно хватал воздух, не в силах насытиться. Волны мерно качали его. Он держал деревянную рукоять над головой правой рукой — поднял её высоко, чтобы не уронить, чтобы все видели.
Обратно Марак плыл на спине, прижав рукоять к груди, подгребая правой рукой и ногами. Волны помогали, несли его к берегу, и он не сопротивлялся им — позволял делать свою работу. Так же, как только что позволил в глубине.
Когда ноги коснулись дна, он с трудом поднялся — тело крупно дрожало, зубы стучали, кожа посинела. Сделал шаг по мелководью, потом еще один, и вышел на берег. Поднял рукоять над головой обеими руками.
Воргары молчали. Но это было другое молчание — не ожидание, а признание.
Подъем по скалам стал мукой: пальцы не чувствовали камней, которых касались, ноги срывались, Марак падал на колени и поднимался снова. На половине пути его встретил Грок — спустился сам, крепко схватил за предплечье и молча потянул вверх, не ожидая благодарности.
На вершине Марак упал на колени перед Драган и протянул ей рукоять дрожащими руками.
Она взяла её медленно, осторожно, как берут что-то священное. Провела пальцами по блестящему на солнце дереву, — и глаза Драган влажно сверкнули.
Потом посмотрела на Марака.
— Море приняло тебя. Пустило в свои глубины, показало свои тайны и вернуло живым.
Она помогла ему встать, подав руку.
— Теперь ты один из нас. Брат по выбору, а не по крови.
Воргары зашумели — негромко, одобрительно, их голоса слились в единый гул. Скельд стоявший в стороне с мрачным лицом, не радовался вместо со всеми — просто смотрел, принимая новую реальность.
Краг вышел вперед из толпы. Медленно подошел, остановился перед Мараком и посмотрел прямо в глаза — казалось, его взгляд проникал в самую душу.
— Видел их?
Марак кивнул.
— Хорошо.
Краг развернулся к морю и долго смотрел на волны.
— Теперь понимаешь. Здесь все связано: земля, море, жизнь, смерть — одно переходит в другое. Земля помнит гномов, которые задохнулись в темноте. Море помнит воргаров, которые утонули в шторм. Ты прошел через обе памяти, коснулся обеих смертей, почувствовал их боль. — Он повернулся обратно, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Голоса говорят: ты нашел свой путь. Между огнем и морем. Не утонул. Не сгорел.
Крагу подали чашу с морской водой. Он смочил руку, коснулся мокрыми пальцами лба Марака и медленно нарисовал знак — три волны, одна под другой. Вода стекала по вискам, капала на плечи, смешиваясь с морской солью, пропитавшей все тело.
Драган повысила голос, чтобы слышали все.
— Марак прошел три испытания. Добыл зверя луком. Выдержал ночь на берегу. Спустился в могилу предков и вернулся живым. Море приняло его. Земля приняла его. Мы принимаем его. Он больше не чужак, не материковый, не монах Паагрио. Он воргар по выбору. Брат.
Воргары ответили хором — негромкими, но твердыми голосами:
— Брат.
Вечером у костра Марак подошел к Драган, которая сидела немного в стороне от остальных и задумчиво смотрела на пламя. Рукоять штурвала лежала рядом с ней на плоском камне.
— Что с ней теперь делать?
— Установить у столба рядом с резной птицей, — она кивнула на центральную фигуру лагеря. — Рядом с символом наших предков, чтобы все видели и помнили. Капитан вернулся домой — не весь, но частичка его здесь, с нами.
Посмотрела на Марака через пламя, и огонь отражался в её глазах.
— Он был моим дядей. Учил меня управлять кораблем, когда мне было десять. Ставил за штурвал, учил пользоваться компасом, говорил: «Штурвал — сердце корабля, Драган. Следи внимательно, чувствуй каждое движение, и корабль будет слушаться тебя, как часть твоего тела.»
Ее голос не дрогнул, но и привычной твердости в нем не было.
— Он был с кораблем до последнего вдоха. Даже когда все остальные уже утонули или смыло за борт.
Она протянула потемневшую от времени и моря рукоять Мараку.
— Теперь это твое. Память, которую ты вернул нам. Боль, которую разделил.
Марак осторожно принял её из рук Драган.
— Спасибо, — выдавил он наконец хриплым голосом.
— Не благодари. Ты заслужил это — рискнул жизнью, нырнул в могилу, вернулся живым. Немногие способны на такое.
Она протянула руку через костер — воргарское приветствие. Марак взялся, почувствовал тепло её ладони, силу в пальцах.
— Брат, — сказала Драган просто и твердо.
— Брат, — повторил он, и впервые это слово не звучало чужим.
* * *
Ночь опускалась на лагерь, окутывая мир темнотой. Костер горел ярко, прыгающие тени касались палаток и разрушенных каменных стен, которые окружали их. Воргары пели — старые песни о море, о битвах, о тех, кого потеряли, и о тех, кто выжил.
Прежде чем уйти спать, Марак остановился у хижины Крага. Шаман сидел у своих амулетов, перебирал их, бормоча что-то себе под нос.
— Они вернутся? — спросил Марак тихо. — Духи?
— Всегда возвращаются, — Краг не поднял глаза, продолжая перебирать кости и камни. — Застряли между мирами, не могут уйти полностью — ни в мир мертвых, ни в мир живых. Так и блуждают, выходят через трещины, ищут что-то. Я запечатываю их обратно, держу баланс, сколько сил хватает.
Замолчал — погрузился в свой внутренний мир, перестал реагировать.
— Пока живешь, — сказал Марак тихо, не ожидая ответа.
Краг не ответил. Но кивнул — едва заметно, как будто не ему, а кому-то невидимому.
Марак сидел у костра, закутанный в плащ, который давно перестал казаться чужим. Усталость наваливалась тяжелым одеялом, глаза закрывались, тело требовало сна. Но он не торопился уходить — впервые за долгое время чувствовал, что нашел свое место.
Рени появилась в памяти, как и всегда в такие моменты — живая, улыбающаяся.
«Я нашел путь, Рени. Тот самый. Не утонул. Не сгорел. Нашел свой путь — между огнем Паагрио и морем воргаров. Нашел семью.»
Море шумело за стенами лагеря — ровно, мерно, убаюкивающе. Марак откинулся на меха, закрыл глаза и уснул под звуки голосов братьев по выбору, впервые не чувствуя себя ни потерянным, ни одиноким.